The morning brightness

Сквозь сон слышу недовольные вздохи и невнятное бормотание под нос, а открывать глаза совсем нет желания, как впрочем, и вставать с постели, поэтому просто укрываюсь с головой, пытаясь не вслушиваться в посторонние звуки в комнате. - Что за дерьмо вечное, - слышится раздраженно со стороны, - кто трогал эти чертовы кисточки? – Вздыхаю и открываю глаза, переворачиваясь на другой бок, высовывая голову из-под одеяла. - Таканори, - хриплю спросонок, наблюдая за недовольным шатеном, перебирающим разного вида кисти, стоя в моей старой растянутой футболке. Я всё порывался выкинуть ненужную тряпку, но то руки не доходили это сделать, то я просто-напросто забывал об этом, а если и вспоминал – откладывал на потом. Полностью игнорируя меня, что-то сосредоточенно ищет, копается в разных коробках, аккуратно расставленных на его рабочем столе, а когда не находит искомое - сокрушенно вздыхает и принимается за новую. Рядом стоит ещё один небольшой столик на колесиках, на котором расположились различного вида краски, палитра, остальной набор чудо-кистей и стакан с водой. Возле открытой настежь балконной двери аккуратно поставлен мольберт с планшетом. Бросаю косой взгляд на электронные часы – без пятнадцати шесть утра. Суровым взглядом окидываю комнату, задерживая взгляд на ссутулившейся спине, каштановых кудрях, разметавшимися спутанными волнами, лежащими на плечах, худых босых ногах. - Таканори, - снова зову, шурша одеялом, садясь на кровати и спуская ноги на холодный пол. Продолжает успешно игнорировать, и мне приходится встать и подойти к нему сзади, чтобы элементарно поцеловать в макушку и сказать: «Доброе утро, Така», но меня опережают и, не обернувшись, цедят сквозь зубы: - Только дотронься до меня или до моих инструментов – будешь потом передвигаться только на инвалидной коляске и есть кашу через трубочку. Таканори становится очень щепетильным, когда дело касается его рабочего места и канцелярии. Как-то у него со стола упал карандаш, и Корон, решив, что с этим можно поиграть, благополучно сгрыз одно из сокровищ мастера, после чего слушал нотации хозяина около часа точно. Он ворчал на пса, будто тот не карандаш простой сгрыз, а напакостил в дорогие туфли. - А не слишком ли ты сварлив с утра пораньше? - Усмехаюсь, смыкая пальцы в замок на его животе, прижимаясь сзади плотнее. - Руки прочь! Мастер творит чудо-чудное, - взмахивает своими двумя, держа в одной тонкую кисточку да поджимая губы. Харизматичный, экспрессивный, воодушевленный и вдохновленный – таким он мне нравится ещё больше. Окунает кисточку в нужный цвет, плечами передергивает, пытаясь избежать объятий. Вертится, как уж на сковородке, разве что не шипит также, и безразлично выдает, делая мазок на бумаге: - Акира, немедленно отойди от меня, у тебя небольшая проблема. Первое, что приходит на ум от такой фразы, так это мысль о том, что от меня плохо пахнет. И я, неуверенно поворачивая голову набок, пытаюсь понять: несет ли от меня чем или же нет? Но любезный Таканори снова приходит на помощь, доходчиво объяснив всего несколькими словами: - Твоя дубина упирается мне в зад, - беспристрастно поясняет, хмыкнув и продолжив своё дело. Крах, провал, стыд и срам. А хотя… Почему стыд? Почему срам? Утренняя реакция мужского организма на пробуждение, чем она его не устраивает? - С кем не бывает, - пожал плечами я, настойчиво прижимаясь к Таканори, за что и получил босой пяткой по пальцам ноги. Болезненно шикнул, но на свой страх и риск продолжил обнимать. - Акира, - размеренно так произносит моё имя и получает в ответ незаинтересованное «угу» и кончиком носа по шее вверх-вниз. – Мне надо работать, отлипни. Живо! Пихает бёдрами прямо в пах, от чего я выпускаю его талию из плотного кольца рук. Така, кажется, даже обрадовался своей точной военной операции по ликвидации моих объятий, но мы-то тоже не из простаков. Перехватив за руку с кисточкой, резко разворачиваю к себе и встречаю возмущение во всей красе. Моя рука блуждает по его пояснице и опускается на ягодицу, плотно прижимая к себе и в то же время мягко сминая его зад. - Испачкаю, - угрожающе направил на меня кисточку, перепачканную в краске, словно это острое и опасное копьё. Вскидываю бровь, а губы сами растягиваются в доброй ухмылке. – Серьёзно, Сузуки. Перестань мне мешать. - Рисуй, сколько влезет, - придвигаюсь к нему, а он как-то наигранно запрокидывает голову и отворачивается от меня влево. – Только не в шесть утра, Таканори. - У меня вдохновение утром приходит, - сопит, всё так же выгибаясь, и не давая приблизится к лицу. - У меня тоже, - толкаюсь в него, отчего он охает и, сузив глаза, пялится на меня, как на диковинку. – Чувствуешь, как вдохновился? - Не сравнивай свой стояк с моим искусством, - язвит. Зараза. - Прости, детка, - закатываю глаза, а он дует губы и сжимает эту чёртову кисточку. Убьёт и глазом не моргнёт. В глаз кончик воткнет, к примеру. – Дай-ка мне это, - тянусь к его ручонке, которую он сразу же задирает над головой. - Пошёл вон, Акира, пошёл вон от меня! – брыкается и извивается, а мне не очень-то удобно удерживать его одной рукой, а второй тянуться за чёртовой кисточкой. У нас словно борьба не на жизнь, а на смерть. Таканори брыкается и бьёт меня по коленке своими холодными босыми ногами, даже укусить умудрился, но всё чего я добился - это то, что только оказался спиной к мольберту, удерживая Таку за талию снова прижимая к своей груди. - Ладно! – Аж дыхание сбилось, пока я удерживал эту, на первый взгляд, лёгкую тушку. Таканори вырвался из моих объятий, всё так же сжимая кисточку и злорадно улыбаясь. – Смотри, Мацумото. О, эти глаза, которые со скоростью света расширяются до огромных размеров. И есть с чего. Он даже дышать перестал, оглушённый грохотом упавшего мольберта, который я совершенно случайно задел рукой, поддел и легко опрокинул. - Ты… - он сейчас задымиться, - ты… - или самовозгорится, не суть. – Сука! Швыряет кисточку на пол так, что та, жалобно звякнув, катится в противоположную сторону, а фурия на всех парах подлетает ко мне. Рука взметается вверх, и её траектория пересекается с моей щекой, я уверен. В сантиметрах от своего лица, перехватываю хлипкую ручонку и, дёргая на себя, впечатываюсь в приоткрытые влажные губы, зажимая своего шатена что есть силы. Он мычит, мотает головой из стороны в сторону, желая избавиться от моих губ. Осыпает грудь ударами и снова выворачивается. - Животное, - шипит одними губами, которые я снова накрываю своими и толкаю его в сторону ещё хранящей тепло моего тела кровати. – Акира! - Замолчи уже, - не выдерживаю этой комедии и заваливаю его на кровать, а он от чего-то сразу упирается пятками в матрас, сгибая ноги в коленях. Футболка задралась до середины груди от его ёрзанья, а волосы рассыпались по простыне, теряясь в складках одеяла. - Я столько часов работал над этой картиной, - продолжает упираться ладонями в грудь и кряхтеть. - Поработай надо мной теперь, - не сдерживаю язвительного замечания и кусаю кожу, обтянувшую ключицу. - Не достоин! – вскрикивает, когда резко втискиваюсь между его острых коленок, вжимаюсь пахом в его, и он замирает, уставившись на меня. - Съел? – хмыкаю, а глаза Таканори становятся чёрными, и он нервно сглатывает. Знает, если начнёт дёргаться – будет тереться об меня, а там уже и сам возбудится. - Озабоченный, - шепчет и тяжело дышит, не сводя взгляда. А я смотрю в ответ, ожидая подвоха в любую секунду. – Озабоченный ты, Акира. - Не обидел, - склоняюсь и как бы на пробу касаюсь губами его сладковатой кожи у основания шеи. Ресницы дрожат, и Така прикрывает глаза, вцепляясь резцами в нижнюю губу. Видно же, что тщательно старается не выдать того, что ему нравятся эти грубоватые ласки, не менее язвительные ответы на его колкости и ладони, скользящие по бедрам, сжимающие собственнически. Самодовольно улыбаюсь, оттягивая зубами кожу и краем уха слыша шумный выдох, а затем чувствуя ладони на своих плечах, пальцы которых впиваются в кожу. Короткими ногтями проводит по лопаткам вниз, к пояснице, оставляя после красные следы и дрожь во всем теле. - За всё ответишь. Не расплатишься со мной никогда, - шепчет, а я закатываю глаза, спускаясь губами к ключице, оттягивая ворот футболки. Дышит шумно, отрывисто, облизывает губы и сильнее царапает спину, а я прогибаюсь, лишь плотнее прижимаясь к его телу. Руками держу его за талию, большими пальцами описываю круги на тазовых косточках, которые виднеются из-под резинки белья. Спускаясь ниже, носом задираю футболку, оголяя грудь, и кожа тут же покрывается мурашками, а тёмные горошины сосков твердеют буквально на глазах. Мои сомкнутые губы как раз достигают левого и прихватывают вершинку, мягко сжимая. Таканори дёргается и перестаёт царапать мою спину, но только ради того, чтобы стянуть гармошкой собравшуюся футболку и скинуть её куда-то на пол, а после сильнее стиснуть меня в объятиях своих коленок. - И отвечу, и расплачусь - всё сделаю, - шиплю и соглашаюсь, чувствуя ладони, уверенно ложащиеся на ягодицы, а впоследствии и сминающие их. Бедрами подается вперед, а я зажмуриваюсь, потому что терпеть становится трудно и болезненно. - Всё равно не прощу, - сипит, зарываясь пальцами в мою жесткую черно-белую солому, путая волосы ещё больше, чем есть; сжимая пальцами у корней, когда кончиком языка очерчиваю пупок, зубами цепляя тонкую кожу. - Не прощай, - ладонью расталкиваю острые колени, и Таканори послушно расставляет ноги шире, а я стаскиваю белье с бедер, бросая его на пол. Не удержавшись, опускаю взгляд вниз, замечая, что Така всё же «вдохновлён» не меньше моего. - Перестань пялиться, - обхватывает лицо ладонями, и я, улыбнувшись, опираюсь на одну руку, а второй начинаю наглаживать обнажённые ноги, внутреннюю сторону бедер, пробираясь под ягодицу и сжимая её. Выдыхает. Свистяще так, сквозь закусанную губу, и руки его сильнее стискивают пряди в кулаке, а затем отпускают и снова начинают раздирать плечи. Кожу щиплет, но я стойко терплю, разделяя эту легкую боль вместе с возбуждением, которое накатывает раз за разом и сосредотачивается в паху пульсирующими толчками. Таканори задирает ноги и, подцепив кончиками пальцев ног резинку, стягивает с меня боксеры, а потом стопами опускает их ниже, скользя по ногам, и снова возвращает их на талию, сжимая в плотное кольцо. Хлопок ткани лишний раз задел член, вызывая какую-то дикую дрожь во всём теле, а Така только усмехнулся, видя, как я на секунду зажмуриваюсь, стискивая зубы. Таканори всегда был нетерпеливым и долгие ласки это не для него. Он сторонник быстрого, резкого секса, что никак не сочетается с его тонкой творческой натурой художника. Поэтому, когда он схватил мою свободную руку и прошёлся по ладони языком, а после вобрал три пальца в рот, начиная их посасывать - я не удивился. Только вздрогнул ещё от того, что его влажная испачканная в зелёную краску на костяшках рука обхватила мой член, и Таканори заставил меня сбиться с ритма активных движений пальцев в его горячем влажном рту. - Достаточно, - он мотнул головой, заставляя провести влажную дорожку по его щеке, и я снова прижался к мягким, чуть влажным губам, целуя неистово, как животное, кусая мякоть бледно-розовых губ. Он выгнулся, когда два пальца оказались в нём, и крепко зажмурился, впиваясь ногтями в и так измученную кожу плеч и спины. Приподняв бёдра, он сам насадился на пальцы, испуская тихий полувсхлип. Он часто и глубоко дышит, шире раздвигает ноги и мне даже не особо надо прилагать усилий – он сам толкается и насаживается на влажные пальцы. Внутри Така всегда был таким узким и горячим, что этот процесс по растягиванию всегда меня доводил до апогея, я хотел как можно скорее оказаться в нём, вдалбливая в простыни, стол или пол, или ещё какую угодно поверхность, где мы придавались развлечению. Вздрагивает и приподнимает бёдра, когда я задеваю простату, отчего приходится удерживать его за бёдра, сжимая и оставляя едва заметные синяки на тазовых косточках. Чуть приподнявшись, хватает меня за запястье и отталкивает руку, а после, сплюнув на ладонь, проводит ей по стволу быстро - вверх-вниз, параллельно оставляя на моей шее поцелуй-укус. Надавливаю на его тонкую шею, чувствуя большим пальцем судорожно дёргающийся кадык, и вжимаю в простыни, наваливаясь на него всем телом, расталкивая ослабевшие ноги. - Животное, - выдыхает напоследок с лёгкой улыбкой на губах, а потом вскрикивает – я вхожу одним толчком, до основания. Что-то невнятно мычит, кажется из разряда «больно, твою мать», но спустя секунды я начинаю двигаться, а он зарывается руками в мои волосы и прижимает к своей груди. Медленные толчки сменяются резкими и глубокими, Таканори вскрикивает, стонет, иногда скулит, как раненый, прогибаясь в спине и сжимая под собой комканое одеяло. Спинка кровати начинает со слабым глухим стуком ударяться о стену, настолько нарастает темп, а он всё стонет и стонет, не скупясь. Наверняка соседи будут смотреть на нас косо – шесть утра, а здесь такое. - Акира-а, - зовёт тихо, заставляя меня оторваться от ключиц. – Сверху, я хочу, - запинается, глубоко вдыхая, - …быть сверху. Сдерживая ухмылку, и выйдя из его тела, сажусь на кровати рядом. Таканори как-то блаженно жмурится и сводит ноги, а потом вмиг оказывается на мне, упираясь в моё плечо ладонью. Тёмные влажные каштановые пряди прилипли к шее и лбу, а на затылке взъерошились и стали похожи на ком. Таканори склоняется и сразу же вбирает больше половины ртом, вылизывая головку, спуская слюну и размазывая её по всей длине. Оттопыривает задницу, позволяя мне наблюдать две половинки молочного цвета с крапинками родинок. После отстраняется, довольно облизав губы, и упирается коленками по сторонам от моих бёдер, самостоятельно направляя в себя крепкий ствол. Насаживается, срывая стон как у себя, так и у меня. Так намного глубже, намного лучше. Приподнимается и снова опускается, а наше отрывистое и шумное дыхание вперемешку с моим рычанием и его тихими хриплыми стонами разбавляет звук соприкосновения ягодиц с бедрами. Держу его одной рукой за талию, а второй надрачиваю член, и он извивается, продолжая двигаться на мне, исполосовывая грудь очередными свежими царапинами. С каждым толчком всё сильнее сжимает меня в себе, упирается руками сзади, запрокидывая голову. Дёргаю его на себя, вгрызаясь в губы, и, дрогнув, изливаюсь в горячее тело, получая удовлетворённый стон мне в губы и тёплую сперму на пальцах и животе. - Всё равно моего прощения недостоин, - наваливается устало сверху, противореча самому себе нерасторопно целует в губы, зубами оттягивая нижнюю. Ладонями вожу по взмокшей спине, спускаясь на ягодицы плавно. - А если повторим? - А если повторим, то подумаю.