...Бьётся с моим в такт

***

Неспроста Катти Флам предпочитал считаться мертвецом и отнюдь не просто так старался, чтобы никто не видел его вместе с начальником верфи[5]. Эксцентричная одежда и поведение Френки должны были стать щитом им обоим, ведь в городе ещё было немало тех, кто помнил, что у мастера Тома двое учеников. Братишка Айсберг смог восстановить репутацию верфи и доказать свою преданность правительству. Заботился он в первую очередь о городе, людях, кораблях, а не о своей шкуре, так что Френки его не винил. Сам бы он такое провернуть не смог, уж больно вспыльчив и не умеет закрывать глаза на несправедливость. Тайные знания никому не прибавляли счастья, скорее уж требовали жизнь и душу в качестве платы. Братишка Айсберг почуял беду и приволокся в хибару Френки лично, что уже само по себе было не самой умной затеей. Они не были родными братьями, даже сами толком припомнить не могли, какое именно родство между ними, но выросли вместе и вместе же учились плотничать. Так что умному человеку достаточно было взглянуть, как они двигались, на мимику, на то, как без слов они понимают друг друга, чтобы сделать выводы. К счастью, свидетелей у их встречи не было, а то кто знает, что пришлось бы с ними делать. — Н-н-ма... попади эти записи не в те руки, беды не оберёшься, — хмуро говорил Айсберг, устроившись на грубо сколоченном ящике. — А выкинуть руки не поднимаются. Сохранишь у себя? Айсберг — звали его так за холодную отстранённость и невидимую с первого взгляда опасность — был начальником верфи, умелым мастером и хорошим организатором. Ни разу он не ошибся в расчётах или оценке состояния корабля. А сейчас сидел в демонстративно кривобокой хижине Френки, ссутулившись и разглядывая клубы пыли у себя под ногами. Видеть братишку в таком виде было неприятно и навевало скверные воспоминания. Когда-то их учитель, мастер Том, построил корабль, явно непростой, иначе с чего бы казнить плотника? «Оро Джексон», корабль капитана Роджера, того самого, что потом стал зваться Королём Пиратов. Том считал его одним из лучших своих творений, даже несмотря на то, что казнили Тома именно за этот корабль. «За пособничество лицам, уличённым в пиратстве», если быть точным в формулировках. Катти Флам был убит при попытке помешать казни, так было записано в церковной книге. А вот Френки — выжил. Только строить корабли с тех пор расхотел. И это было совсем не супер, зато делало его жизнь немного поспокойней. Ровно до того, как он зачитался наставлениями о кораблестроении, что принёс Айсберг. Написано было рукой мастера Тома, но архаичный язык явственно намекал, что у него в руках была лишь копия с оригинала, похоже, не первая. Страшно даже подумать, что можно построить, обладая такими знаниями! Это, конечно, не карта к Источнику Вечной Молодости и не ключ от сундука, в котором Дейви Джонс хранит своё сердце, но очень рядом. Столь же заманчиво и столь же опасно. В своих опасениях Айсберг оказался прав, а Френки с каждым днём чувствовал, что сходит с ума от желания снова спроектировать и построить корабль, даже засел за чертежи. Да где только взять священную древесину, да где взять команду, что сможет, решится на такое... Команда нашлась, вытаскивала из петли самую опасную женщину в мире, что одна только способна читать колдовские письмена Понеглифов, а заодно и прихватила Френки, которому припомнили и учёбу у мастера Тома, и поведение на суде и казни, а также вменили хранение запрещённых рукописей. Когда не выдержавший развесёлой пиратской жизни и рискового ухода от погони корабль развалился пополам, едва дотянув до места, где поджидали союзники, команда была раздавлена горем. Глядя на текущие по их лицам слёзы, будто не корабль хоронят, а дорогого друга, Френки решился. Эти не отступятся! А что до того, что записи он демонстративно сжёг... Память-то у него хорошая. «Просмоли корабль кровью капитана, и не будет ему равного ни в одном из морей». Луффи, услышав это, только улыбнулся и сказал: «Крутяк! Мне нравится эта идея!» Смеялся, как умалишённый, зато квартирмейстер[6] и навигатор чуть не прибили Френки одними только взглядами, да и остальные от них недалеко ушли. Объяснял он всё долго и путано, ничего бы не вышло, если бы Робин не подтвердила его слова: на Понеглифе из сердца пустынной страны высечено было, как сотворить Величайшее Оружие, «Плутон». Корабль, равного которому не может быть. — Сила такого корабля в вере и в душе, — говорила она. — И чем сильнее вера, тем опасней оружие. Чего-чего, а веры и души у Луффи было столько, что с лихвой хватило бы на несколько человек, об этом беспокоиться не стоило. Зато обо всём остальном предстояло крепко подумать. К счастью, Луффи хоть на первый взгляд казался безответственным и наивным, на деле же был устроен гораздо сложнее. Он смог объединить в одну команду людей самых разных, но все его офицеры были лучшими или одними из лучших в своём деле, и каждый на многое пошёл бы ради команды. К тому же, у них имелось вполне достаточно золота на новый корабль, Френки было с чем работать. Робин была ведьмой, не хуже Тиа Дальмы, хоть и предпочитала несколько иной антураж, обеим им было свойственно то мрачное очарование, против которого так сложно устоять. У Френки бежали по спине мурашки, пока она читала заклинания свистящим шёпотом забытых языков. «Священная древесина» прочнее железа, но уже почти никто не помнил ритуалов, что напоили бы самое обычное дерево нужными свойствами. Френки знал, что делать, а Робин знала нужные слова, работа спорилась. Не плотником себя чувствовал Френки, пока проектировал этот корабль, а художником или поэтом. Он не сидел ночами со сложными расчётами, всё складывалось само собой, с первого же раза сходилось так гармонично, что никаких иных вариантов и представить было нельзя. Корабль и без того вышел бы лучше всяких похвал, но безумно хотелось сотворить нечто воистину невероятное. Луффи был согласен, так что когда над костром подвесили чан со смолой, он не задумываясь влил туда собственной крови. Чего Френки не ожидал — того, что так поступит не он один. Робин ворожила и над паклей, Усопп помог конопатить, Нами так отчаянно торговалась за каждую мелочь, что сэкономила едва ли не четверть денег. Без укрепляющих отваров Чоппера они никогда не просмолили бы корабль так быстро — всё-таки крови в смолу лили изрядно, да и само по себе дело это непростое и долгое, уж больно быстро смола застывает прямо на кисти, надо сразу же факелом греть, да не поджечь случайно. А уж что готовил Санджи для «лёгкого перекуса», не стыдно и на королевский стол подать! Луффи и Зоро позаботились, чтобы лишних глаз на стройке не было, так что их тайны останутся с ними до самого конца. Подумаешь, пираты наняли нескольких плотников себе корабль построить? Все кому не лень в курсе, что Френки знается с контрабандистами. Издали посмотреть: ничего особенного, бригантина двухмачтовая, бывают в мире корабли поинтересней. Чего никто знать не должен был, так это того, что в смолу Френки и свою кровь добавил, немного совсем, просто не удержался, так хотелось прикоснуться к чуду. Братишка Айсберг приходил по ночам, когда никто не видел, всё ещё в бинтах, но упрямый, как и сам Френки. Сначала смотрел на чертежи и древесину, качал головой, будто не веря, что Френки действительно решился на что-то подобное. — Помнишь, когда мы были детьми, ты говорил про Корабль Мечты? — спросил он. — Уж не его ли сейчас строишь? — Кто знает. Может, я просто не хочу, чтобы наука мастера Тома, которую он заботливо вдолбил в наши головы, пропала зазря, — ответил Френки, а потом признался: — Соскучился я по кораблям, а ребята хорошие, стоят того, чтобы построить им славный корабль. — Н-н-ма... как ты тогда говорил? «Спроектировать, построить и выйти в море, плотником в команде, пройти все моря и океаны, узнать вкус настоящих приключений — вот тогда это будет Корабль Мечты!» Тогда Френки разозлился, послал Айсберга и остаток ночи ворчал: вздумалось же братишке бередить старые раны?! Как был «Дур»бергом, так и остался, даже в сорок лет. Мало ли о чём он мечтал ребёнком, скажет тоже — «приключения»! Но ворчал он или нет, Айсберг всё равно приходил, помогал с кораблём и смотрел, почти как в детстве, мол, знаю я, что ты опять задумал шалость. Теперь, когда почти всё было готово — оставалось подождать, пока как следует застынет смола, и покрасить — Френки было грустно. Этот корабль был лучшим из всего, что он когда-либо мог построить, и расставаться с ним было больно. Может быть, из-за его крови в смоле, может, из-за чего-то ещё... Теперь, вспоминая всё, что мастер Том говорил про «Оро Джексон», Френки не мог не думать о том, чьей же кровью его смолили. Ясное дело, что капитана Роджера, но была ли чья-то ещё? За время работы над кораблём Френки всё лучше узнавал команду. Если в первый момент он удивлялся, как настолько разные люди могут быть вместе и действовать сообща, то сейчас видел, что у них гораздо больше общего, чем ему показалось. Они не говорили о прошлом, но слов было не нужно: людей со сложившейся жизнью не заносит на пиратские корабли. А когда они туда попадают, то редко сохраняют веру в лучшее и какие-то светлые чувства. Эти же люди, прошедшие каждый свой собственный ад, верили друг в друга так сильно, что никакой другой веры им было уже не надо. Ещё когда они с Робин рядом стояли на эшафоте, Френки проникся к ней странными чувствами. Поначалу она была смирившейся, но гордой — обменяв, как ей казалось, свою жизнь на благополучие команды, она была искренне уверена в своей правоте. Лорд Как-его-там сказал, что ни один, даже самый сильный человек не в силах противостоять системе, организации, стране. Прозвучало весьма убедительно, только Френки никогда не забудет, что в ответ на его слова Луффи надвинул шляпу поглубже и велел выстрелить в флаг зажигательными снарядом. — Может ты и прав, но здесь и сейчас только ты и твои люди против меня и моих. Так в чём разница? — сказал он тогда. И, как бы ни казалось невероятным, Луффи победил. Забрал с собой Робин и Френки, видимо, за компанию. Теперь он звал Френки в свою команду, улыбался, утирал рукавами мясной сок с губ и жестикулировал полуобглоданной костью. Весь в бинтах, с переломанными рёбрами и сильной кровопотерей, только усиливавшейся с каждым днём, когда он, не морщась, снова и снова резал руки над чаном со смолой. Он продолжал улыбаться, и у Френки оставалось всё меньше отговорок. — Жертва нужна не богам, а тому, кто жертвует, — Робин отпила кофе и переложила ногу на ногу. Френки не мог не проследить за этим движением. Ноги в узких брюках казались практически бесконечными, а её голос действовал на него так гипнотически, что он даже не сразу понял, о чём она. — А какой тогда в ней смысл? — Разве может человек поверить в бескорыстное чудо? Если это не господин капитан, разумеется. Уж он-то готов поверить во что угодно, даже в то, что сможет убить бога, случись вдруг такая нужда. Всем прочим гораздо проще поверить, что за чудо надо платить, и чем дороже кажется цена, тем легче поверить в истинность сделки. Чудеса не могут быть дешёвыми, — Робин улыбалась задумчиво и довольно. — Так что эта плата — нам самим. Мы платим собственному разуму, за то, что наша же душа совершает чудо. — А как же все истории про продажу души? — не мог не возразить Френки. Он был готов говорить о чём угодно, лишь бы провести с Робин ещё немного времени. — Вы правда думаете, что ваша душа нужна кому-то, кроме вас, господин плотник? С такой постановкой вопроса спорить было чертовски трудно.

***

Отговорить Луффи от того, что втемяшилось ему в голову, мог бы разве что Зоро, да и то не в каждом случае. В этом же он и не подумал вмешиваться, считая, должно быть, что пользы от плотника на корабле больше, чем вреда. Он вообще был склонен к простым и лаконичным суждениям, не вдаваясь в полутона: или хорошо, или плохо, или враг, или друг, или тренироваться до изнеможения, или дрыхнуть прямо на палубе, вытянув ноги так, чтобы все спотыкались. Впрочем, большинство перешагивало привычно, не задумываясь ни на секунду, кроме целенаправленно недовольного Санджи. Просто из-за того, что тому нравились препирательства, переходящие в драки «для поддержания себя в форме». Зоро, как казалось Френки, ничуть не возражал против таких дополнительных тренировок, что бы при этом ни говорил вслух. Самым довольным, кроме таки добившегося своего Луффи, был Усопп. В основном потому, что прежде забота о пробоинах и поломках корабля лежала на нём, а он плотником ни разу не был. Старший канонир, прекрасный снайпер, он мог попасть в глаз чайке, которую разве что в подзорную трубу видно, он мог собрать из попавшихся под руку деревяшек, верёвок и кусков металла массу полезного в хозяйстве, а на досуге баловался фейерверками, но никогда не учился плотницкому делу. Френки хорошо помнил старательно и крепко, но недостаточно ровно прилаженные заплаты на корпусе «Мерри», стальные листы внахлёст вокруг шпора[7] — что-то вроде бугеля[9], если бы мачта была составной, — скрывающие под собой трещины. Усопп делал всё что мог, но этого было недостаточно. Море сурово к кораблям и людям, рискнувшим связать с ним свою жизнь. Вообще, у Усоппа была масса талантов: помимо всего прочего он складно рассказывал небылицы и отлично рисовал. Чаще всего из-под его пальцев выходили портреты двух девушек — черноволосой и длинноносой, как сам Усопп, и хрупкой блондинки, ещё совсем девочки. Нами, в очередной раз складывая эти рисунки в сторону — они почему-то всё время попадали в ворох карт и записей на её столе, — сказала: — Столько времени прошло, Кайя, должно быть, уже совсем взрослая. Из-за неё Усопп больше всех любил «Мерри», ведь это Кайя подарила её нам. И обещала ждать столько, сколько будет нужно. — Приятно знать, что тебя ждут, — не мог не согласиться Френки. — Вот только всё равно как-то грустно... — Приятно, когда ждут, а каково тем, кто ждёт? — Нами закусила губу и сжала пальцами правое запястье, где над компа́сом поблёскивал золотой браслет. — Ушедшим проще. У нас каждый день что-то новое на горизонте, а те, кто остался, всматриваются, ищут взглядом знакомый парус... Каждый день одна и та же мысль — а живы ли мы? Знать это больно, но остаться было бы ещё больнее. Она немного помолчала, перебирая наброски углём на самой дешёвой бумаге, положила сверху портрет черноволосой девушки. В отличие от Кайи, эта каждый раз была нарисована чуть-чуть по-разному, будто Усопп не был до конца уверен, как она должна выглядеть. — Должно быть, море у нас в крови, — продолжила Нами. — Усопп уже хвастался тебе своим отцом, а, Френки? — Да, говорил, что тот могучий воин моря и всё в таком духе, — он почесал в затылке, не очень понимая, к чему она ведёт. Усопп всё время что-то болтал о своих подвигах, так что и эти слова казались байкой в том же духе. — Ясопп снайпер с «Рэд Форс», так что тут всё правда, — хмыкнула Нами и повернула к нему портрет. — Жена так и не дождалась его домой, умерла, когда Усопп был ребёнком. Теперь Кайя ждёт Усоппа... Годы идут, а мир не меняется. «Рэд Форс» — известный корабль, а про его капитана, Рыжего Шанкса, слышал каждый, кто хоть немного интересовался морями, так что у Усоппа действительно был повод гордиться отцом. Вот только портреты его матери, навсегда оставшейся юной, теперь каждый раз, когда попадались на глаза, заставляли Френки чувствовать комок в горле и тихую радость, что ждать его на берегу могли лишь Айсберг, но у того слишком много дел, чтобы хватало времени на тяжёлые думы, да старуха Кокоро, начавшая спиваться уже после казни мастера Тома. Хуже не будет. Вообще-то в женскую каюту Френки пришёл, чтобы прибить ещё одну полку для книг, да приделать к уже имеющимся ремни, чтобы при качке ничего оттуда не падало. Нами нарадоваться не могла на новый стол с кучей ящиков, в которые наконец-то можно всё аккуратно разложить. Она вообще была довольно эмоциональной и не стеснялась показывать и радость, и недовольство, это в ней Френки нравилось, казалось очень честным. Пока он возился у стены над кроватью Робин, Нами разбирала свои вещи, откладывала обрывочные записи, расчёты скорости и расстояния на каких-то обрывках, черновые наброски карт. — Как ты думаешь, все карты уже нарисованы? — спросила она, похлопывая ладонью по пухлой стопке. Они только-только вышли в море, и в любом обращённом к нему вопросе Френки видел не то желание узнать о нём побольше — при том, что о его собственной жизни никто не спрашивал, нет, всех интересовало его мнение по тому или иному поводу, — не то возможность пообщаться на любимые темы с новым человеком. Френки действительно удивляло, что его не расспрашивали подробно о биографии и не стремились рассказывать о своей жизни. Всех интересовали не факты, а чувства, что было так ново и непривычно. — Не думаю, — ответил он наконец. — Пусть все материки уже открыты, остаётся множество на первый взгляд мелочей, способных кардинально всё изменить. Удовлетворённо кивнув, Нами продолжила перекладывать карты в одном ей ведомом порядке. — Пару лет назад мы познакомились с одним пиратом, — она продолжила говорить, не глядя на Френки. — Ты мог слышать о нём — Джек Воробей. Они с Луффи чем-то похожи: оба такие обаятельные обормоты. Он как-то сказал интересную вещь. Речь шла о том, что теперь, когда нам известны границы мира, он будто бы стал меньше. Капитан Джекки возразил, что мир, мол, остался прежним, меньше стало содержимого. Развернув перед собой карту мира, Нами хмурилась и кусала губу. Френки не торопил её, хотя ему было безумно интересно, что же она скажет дальше. — Пользуясь чужими картами, мы верим на слово тем, кто их составил, — сказала она после долгого молчания. — Я хочу нарисовать карту мира сама. Мир не стал меньше, он всё ещё огромен настолько, что моя мечта кажется невыполнимой. Мир огромен ровно настолько, насколько его может принять наша голова. Он таков, каким мы сами его видим. Может быть, Зоро и был прав, называя ведьмой не Робин, а Нами. А может быть, права была она сама. А то и оба сразу, но как бы там ни было, Френки не очень хотелось думать о том, как уместить огромный мир в собственной голове. Ему вполне хватало того, что он наизусть помнил те самые сожжённые документы с чертежами «Плутона». А ещё того, что корабль вышел славный и все были им довольны. Из всех предложенных названий Луффи больше всего понравился вариант братишки Айсберга — «Солнце Тысячи Морей». В закатном свете перила и балясины[9] сверкали свеженьким лаком, а чёрный флаг казался нелепой шуткой над цветными парусами. Как никогда Френки видел, что корабль похож на своего капитана. Луффи на первый взгляд тоже казался безобидным, восторженным мальчишкой. Ровно до того, как кто-то решал посягнуть на то, что он считал своим. Так и «Солнце Тысячи Морей» в любой момент могло продемонстрировать желающим все свои пушки. По камбузу, чуть ли не танцуя, порхал Санджи, успевая всё и сразу, на лету нарезая овощи, что-то помешивая, что-то переворачивая... Запах стоял упоительный, но на звук открывшейся двери он не оборачиваясь рявкнул: — К Дьяволу Морскому в пасть иди, ничего не готово! Контраст был поразительным: насколько Санджи был галантен с дамами и вдохновенен во время приготовления пищи, настолько же он был груб с мужчинами и грязен на язык. Френки это казалось забавным, Зоро — раздражало, а все остальные, кажется, просто не обращали внимания. Они бы не ушли тогда из Эниес Лобби, если бы Санджи заранее не вырубил охрану на воротах и не закрыл бы двери сразу за их спинами. А потом спрыгнул с отвесной скалы прямо на палубу. И как только ноги не переломал? Пожалуй, Санджи был одним из самых показательных примеров того, чем пиратские корабли отличаются от прочих. Ну где ещё кок, причём кок отменный, будет одним из самых опасных в бою членов команды? Верфь братишки Айсберга считалась одной из лучших, так что кораблей Королевского флота и их команд Френки повидал немало: пока чинили корабль, соскучившиеся по суше моряки искали себе развлечений, а Френки смотрел. Всё-таки совсем отдалиться от моря и кораблей у него не получалось, слишком уж к ним тянуло. И всегда он отчётливо видел, что каждый из тех моряков делает свою работу, а больше никуда не лезет. А здесь кок Санджи ходил в абордаж и орал на капитана, когда тот снова без спроса лез в кладовую за продуктами, навигатор Нами также была счетоводом и не стеснялась отвешивать капитану и квартирмейстеру подзатыльники, когда их идеи выходили за рамки запланированных трат. А Робин... Робин вообще была археологом! Вы видели на других кораблях археологов? Каждый делал то, что хотел, то, что считал нужным, и каким-то невероятным образом всё работало, как будто бы само собой. График вахт составили жребием, повесили листок с ним на стену в кают-компании и с тех пор не вспоминали о нём, хотя никто ни разу свою вахту не пропустил. На курс влияли замечания вроде «у нас скоро закончатся мандарины» или «я давно хотела поближе познакомиться с уникальной культурой племени...» — далее следовало непроизносимое название, которое Френки при всём желании не выговорил бы без запинки. Рациональный, заранее составленный план? Нет, такого здесь не водилось. И это было действительно супер! Назвав капитана «обаятельным обормотом», Нами очень хорошо выразила всё то, что Френки чувствовал, а словами передать не мог. Луффи был ни на кого не похож, к нему нельзя было остаться равнодушным, рядом с ним нельзя было остаться прежним. Френки прямо-таки чувствовал в себе тягу сделать что-то ненормальное: перекрасить волосы в синий, выйти на палубу в одних трусах... Всем было наплевать, что Френки почти весь сплошной механизированный протез, никто не относился к нему как к калеке, не считал слабым, и от такого отношения было удивительно легко дышать. Как будто бы, став членом этой команды, Френки снова стал по-настоящему живым. Стал целым, настоящим. И никакого больше Катти Флама — мертвеца, тенью стоящего у Френки за спиной, вечным укором в том, что сам Френки жив. — Но ведь это неправда, что Катти Флам мёртв, — возразил Чоппер. Он сидел на перилах, болтал ногами и грыз карамельное яблоко. В этот момент он больше, чем обычно был похож на ребёнка, только непропорционально большая голова мешала впечатлению. — По-настоящему люди умирают только когда о них некому помнить. Пока есть те, кто не забыл, что тебя когда-то звали не Френки, Катти Флам будет жить. — И чего ты предлагаешь, умник? — фыркнул Френки. Разговаривать сам с собой вслух на корабле, где в любую минуту кто-нибудь мог услышать, идея не самая умная, стоило признать. Но лучше уж поговорить о таких вещах с Чоппером, чем с кем-то ещё. — Поубивать всех к Морскому Дьяволу? Чоппер ему нравился, он был добрым и отзывчивым парнем, пусть ему и не повезло в жизни — то ли мать чем-то болела во время беременности, то ли ещё почему, но она умерла родами, а сам Чоппер вырос вот таким: слишком маленького роста, как ребёнок с головой взрослого. Френки не лез с расспросами, но догадался, что пока он не попал в эту команду, в его жизни было слишком мало людей, смотрящих дальше внешности. А здесь он судовой врач, уважаемый член команды, Нами ласково трепала его по волосам, Луффи и Усопп обнимали за плечи, даже Зоро, обычно выглядящий хмурым маньяком-убийцей, всегда говорил с ним мягко, хотя и порывался снимать с себя бинты раньше времени. И тогда Чоппер кричал на него, оттаскивая от гирь, не давая тренироваться, пока раны не до конца зажили, а тот, удивительное дело, всё это позволял. — Убийство редко бывает хорошим выходом, — покачал головой Чоппер и снова вгрызся в яблоко. — Можешь считать меня наивным добряком, можешь думать, что я сбрендил. Я вообще мечтаю изобрести панацею — лекарство от любой болезни. Средство от смерти. Нормальное, а не то, что дарует Источник Вечной Молодости. — А чем плох Источник? — до Френки доходило столько слухов об этом удивительном месте, и тут такое пренебрежение! — Жить за счёт других — не слишком честно. Я бы так не хотел, — тихо и серьёзно ответил Чоппер. Спрашивать дальше совсем не хотелось. Хотелось просто стоять, смотреть, как бьются о борт волны, чувствовать тёплое дерево фальшборта под пальцами и наслаждаться чувством невероятного единения с созданным им кораблём.

***

Когда они, руководствуясь выменянной у кого-то картой — Нами утверждала, что благодаря ей они доберутся до каких-то невероятных сокровищ, — вдруг оказались в Флорианском Треугольнике, Френки жалел только об одном: что слишком мало времени провёл в море, вместе с командой, на своими руками построенном корабле. Столько всего ещё можно было успеть! А «Солнце Тысячи Морей»? Френки и сам не всё понимал, что у него вышло, когда он проектировал и строил его. Нет, это не был «Плутон», чертежи которого так и не попали к правительству, но что-то общее определённо было. Вершина его инженерной мысли, лучшее творение, и так бессмысленно сгинуть? В густом молочном тумане не было видно ничего, он обступал корабль стеной, при этом не думая даже перетекать за борт. Луффи влез на носовую фигуру, вытянул руку вперёд и не увидел собственных пальцев. — Такого мы ещё не встречали, а, Нами? — он улыбался, будто ничего плохого не происходило, но в его улыбке чуть-чуть не хватало искренности. Луффи старался не унывать и не позволять раскисать всем остальным. — Такого — точно нет, — мрачно ответила Нами. Взялась за рукоятки штурвала и вдруг охнула, закрыла глаза и чуть ли не сползла на палубу, но рук не разжала, и, повинуясь повороту штурвала, корабль резко вильнул в сторону. Хлопнули повисшие без ветра паруса, прямо над мачтами всё ещё было видно синее небо, но прореха в тумане становилась всё меньше и меньше, будто он, окружив их, теперь сжимался сверху, как хищный цветок, собирающийся их сожрать. — Там что-то было, — неуверенно сказала Нами, не открывая глаз. — Мы могли напороться на скалы или что-то вроде того... Если бы можно было видеть, что там внизу, под днищем корабля... Но это было невозможно, и всё же Френки был склонен ей поверить, потому что чувствовал под пальцами дрожь, как пульс, частый, суматошный, будто даже испуганный. Где-то в глубине его сознания билось сердце корабля, осознавшего себя посреди чего-то жуткого. — Эй, Чоппер, где там у тебя была та вонючая мазь от ожогов? — вдруг крикнул Зоро. Чоппер тут же засуетился, принялся доставать свои банки-склянки, бинты и прочее, что-то уронил, что-то покатилось по палубе. Френки понять не мог, почему вдруг именно от ожогов надо, ничего же нигде не горит? А Зоро отодрал одну из рук Нами от штурвала, на рукоятке осталась кровь, а ладонь действительно была как будто обожжена. — Что за хрень? Этому ожогу лет пять уже, там и следов остаться не должно было... — зло шептал Зоро, пока Чоппер быстро и ловко мазал и бинтовал руку Нами. Тем временем она закрепила штурвал и показала вторую ладонь с таким же ожогом. — Не понимаю, штурвал не был горячим, а ожог... не новый, а тот же самый, абсолютно, — Нами выглядела скорее удивлённой, чем испуганной. Страхом за всех отдувался бормочущий себе что-то под нос Чоппер. Спрыгнул обратно на палубу Луффи, подошёл посмотреть, задумчиво поскрёб подбородок. — Действительно, то же самое. — О чём вы? — напряжённо спросил Санджи. — Когда это прекрасная Нами жгла руки? Не помню такого! — Потому, что тебя тогда с нами ещё не было, — фыркнул Зоро. — Эта ведьма додумалась голыми руками фитиль пушки гасить. — А если бы не додумалась, вас бы тут не было, — огрызнулась она. — Двух других таких придурков, как вы с Луффи, ещё поискать надо! Туман вокруг шевелился, будто живой, сдавливал со всех сторон, в нём стали появляться смутные тени. — Не нравится мне всё, — пробормотал Усопп. — Давайте уйдём из этого места? — Если бы всё было так просто, о Флорианском Треугольнике не говорили бы как об одном из самых опасных мест, — Нами мотнула головой, и слишком короткие пряди выбились из-под гребня. — Сам посмотри! Она носила компа́с на широком ремне вокруг правого запястья, крупный латунный корпус с толстым стеклом наверняка был чертовски тяжёлым, но она так гордилась тем, что навигатор. Сейчас стрелка медленно, но явственно вращалась вокруг своей оси. — Здесь аномалия, я читала, что Флорианский Треугольник образуют острова, богатые железной рудой, и это не позволяет использовать магнитный компа́с, — объясняла Нами. — Плотный туман мешает ориентироваться по солнцу или звёздам. Тут куча крохотных даже не островов... одни сплошные скалы, на которые в любой момент можно напороться. Я не очень понимаю, что произошло, но я как будто бы ненадолго увидела, что вокруг, без тумана. И не своими глазами. Как будто смотрел корабль. Все долго молчали, наконец тишину разбил стук огнива. Санджи закурил, выпустил струю дыма, показавшегося гораздо темней, чем окружающий туман, и спросил: — Френки, что же ты такое нам построил? Но вместо него ответила Робин: — Величайшее в мире оружие. Если мы, конечно, окажемся его достойны, — она улыбнулась и посмотрела на Зоро. — Даже лучший клинок бесполезен в руках неумехи, не так ли, господин мечник? — Ты не можешь говорить прямо, женщина? — рассердился тот. — Нас тут занесло к Кракену в задницу, а ты метафоры разводишь! Он хотел сказать что-то ещё, но его прервал Луффи, велев убирать паруса и бросить якорь. Если тут полно скал, то для дрейфа было слишком опасно. Получив хоть какой-то приказ, все почувствовали себя немного лучше, только Санджи ещё долго вполголоса удивлялся тому, что «эта водоросль», то есть Зоро, знает значение слова «метафора». Робин подошла к фальшборту рядом с тем местом, где стоял Френки, всматривалась в туман. Узкие ладони спокойно легли на лакированное дерево. Интересно, она тоже чувствовала биение не своего сердца, когда касалась корабля? Френки хотел бы задать ей этот вопрос, но Робин заговорила первой: — Если бы дело было исключительно в магнитной аномалии, это место не считалось бы настолько опасным. Даже корабль чувствует силу проклятья, лежащего на этих водах... Увы, с заклятыми предметами иметь дело гораздо проще, чем с такими местами. Единственный наш шанс остаться в живых — убраться отсюда как можно скорее. — И как это сделать, если ветра нет и курс не проложить? Робин покачала головой. Она носила волосы распущенными, и они спадали ей на плечи волной чернее, чем беззвёздная ночь. Красивая... настоящая ведьма. — Вы ведь знаете, кто я? — будто услышав его мысли, спросила она. И Френки не мог не ответить, потому что действительно знал: — Демон Охары. Язык слушался его с трудом, но голос не дрогнул. Про Охару им с братишкой Айсбергом когда-то рассказал мастер Том. Мол, сказки, что там жили не люди, а демоны. Живые люди, такие же, как все прочие, их так же легко было убить: свинцом, огнём и сталью. На Охаре жили обычные люди, просто некоторые из них хранили необычные знания, а когда войну несут именем Господа, то предпочитают убивать всех — на небесах рассудят, кто был виновен, а кто нет. Никто не выжил, никто, кроме Робин, которая тогда была совсем ребёнком. Её назвали Демоном за то, что она не хотела умирать, а потом выяснилось, что пока жив хоть один человек, умеющий читать колдовские письмена Понеглифов, покоя в мире не будет. Френки не знал, что ему и думать — та, что могла перевернуть весь мир, просто потому что знала, как это сделать, гораздо больше интересовалась наскальными росписями древних людей, чем возможностью диктовать свои условия королям. — Всё так, господин плотник. И потому вы должны знать, что я действительно кое-что понимаю в древних тайнах. Отнеситесь к моим словам со всей возможной серьёзностью, прошу вас, — она говорила спокойно и ровно, но её тихий голос чётко отпечатывался в сознании. — Вы построили великолепный корабль, признаться, я никогда не видела ничего более совершенного. Но неужели вы не чувствуете, что он ещё... Подобен плоду в женской утробе? Ещё не вызрел, ещё не готов, ещё не сделал свой первый вдох! — Ему нужно больше крови? — хрипло, едва слыша себя, спросил Френки. — Не только в смолу? Может быть, надо было добавить в лак? Или... — Кровь тоже будет нужна, — спокойно ответила Робин. — Любая жизнь приходит в мир в боли и муках родов. — Но крови недостаточно, да Робин? — раздался позади голос Луффи. — Чтобы стать живым — нужна душа. Это было то, чего Френки больше всего боялся услышать и в то же время — с самого начала ждал. Жутко и одновременно правильно, то самое недостающее звено, деталь, без которой ничего не будет работать как надо. — Так я согласен, — спокойно сказал Луффи. — Что надо сделать, Робин? Ты скажи, а я уж постараюсь... — Совсем сдурел?! — рявкнула перепуганная Нами и стукнула Луффи по голове перебинтованным кулаком. Он этого, кажется, даже не заметил. — Нет уж. Мы команда, а значит, должны делать такие вещи только сообща! Душу за корабль — вполне достойная цена, но как ты жить без неё собрался? Может быть, можно как-то... я не знаю, отщипнуть у каждого понемногу? Тогда мы как бы создадим новую душу... если это так работает, конечно... Под конец своей речи она уже не казалась такой уверенной, но вот упрямой быть не переставала. — Я согласен и готов поделиться своей, — поддержал её Зоро. — Боюсь представить, куда нас заведёт корабль, если его душа будет... — вздохнул Санджи. — Нет уж, мою тоже бери, прекрасная Робин, тебе я готов доверить её хоть целиком! — Если... В общем... То как же без моей, ведь где сыщешь столь храброго воина моря! — Усопп старательно изображал уверенность в своих словах, несмотря на дрожащие коленки. — Да, да, без моей души будет не то! — И мою, да, если она, конечно, нужна, — тихо проговорил Чоппер. Луффи сдвинул шляпу, она упала ему на спину, болтаясь на специально для этого пришитом шнурке, почесал в затылке, сосредоточенно хмурясь. — Ну, это, наверно, правильно? Мы же тогда отказались делить добычу, решив потратить всё на корабль. Значит, корабль наш, общий, в равных долях, так? Ну, ещё и Френки, потому что он его спроектировал и построил. Так что если Френки и Робин согласны, и если Робин знает, как, то действительно хороший выход. — Такого прежде ещё не бывало, — Робин казалась не слишком удивлённой, но ей явно было интересно, что получится в итоге. — Обычно подобное считается слишком личным, а тут нас восемь человек — вы ведь тоже согласны, господин плотник? — согласных разделить свои души с одним-единственным кораблём! Воистину, это будет интересный опыт. То, что происходило дальше, Френки вспоминать не слишком любил: много боли, много крови и шевелящийся, оживший туман, щупальцами цеплявшийся за рангоут и такелаж. И Робин со своими... метафорами. Выбор слов, которыми она пыталась объяснить происходящее, был настолько женским, что большая часть команды уже только от формулировок чувствовала себя неловко. Новая жизнь должна быть зачата, выношена и рождена. Выходило, что «Солнце Тысячи Морей» стало порождением эпичной групповушки — все в команде так или иначе приложили руку к созданию, так сказать, физического тела корабля, а ведь были ещё братишка Айсберг и плотники с его верфи! После, когда все обживали корабль, а он, в свою очередь, привыкал к команде, вполне можно было сравнить с беременностью. Снова появившиеся на руках Нами ожоги Робин назвала первыми схватками. Роды начались позже. Когда Френки снова осознал себя собой, то никакого тумана вокруг не было. Зато сам он валялся, подпирая спиной стену лазарета, с отстёгнутыми протезами и старательно замотанный свежими бинтами. Рядом сидел и курил Санджи, половина его головы тоже была забинтована. — Ощущения такие, будто я только что пробивался к эшафоту, — прохрипел Френки. Санджи поднял на него чуть мутный взгляд единственного видимого глаза, моргнул, но ничего не спросил. Только выдохнул несколько колец дыма и сказал: — Я бы помог тебе пристегнуть всё обратно, но Чоппер не велел трогать, пока не зарубцуется. — Как-то не супер, — пробормотал Френки, пытаясь вспомнить, как долго он восстанавливался в прошлый раз. — Что с остальными? — Лучше всех из тех, кто согласился участвовать, Чоппер. Наверное, потому, что мы всегда следили за тем, чтобы его не ранили... Прекрасные Нами и Робин немного хуже, но тоже, в целом, в порядке: кроме рук, у Нами снова проткнута ступня и несколько порезов. Хорошо хоть только травмы проявляются, а то что бы мы делали, если бы у неё снова началась лихорадка... — Санджи горько скривился и затянулся ещё раз. — У прекрасной Робин обезвоживание и несколько порезов. У Усоппа снова прострелена рука и несколько переломов... Хуже всего Луффи и Зоро. Если Санджи назвал Зоро по имени, а не как обычно «водорослью», дело действительно было плохо. — Они всегда лезли вперёд всех... но они сильные и всегда справлялись. Справятся и сейчас. Теперь у нас есть Чоппер, будет легче. Когда придурочную водоросль чуть пополам не разрубили, Чоппера с нами ещё не было, и ведь выкарабкался... Произошедшее вспоминалось отдельными картинками, а кровь с палубы до сих пор никто не смыл, да и, наверное, не собирался. Френки сидел, смотрел, как впитывается в палубные доски ближайшая к нему лужа — кажется, тут стоял, цепляясь за фальшборт, Зоро, кровь крупными каплями капала с его рубашки, а он свободной рукой пытался зажать открывшуюся рану. Ещё одна капля прочертила ему по лицу, как слеза, скатившись из левого глаза. Странно, туда он до сих пор ранен не был. Сам Френки просто упал, где стоял, потому что очень сложно стоять, если ног у тебя нету, так что спасибо тому, кто оттащил в сторону. — Меня больше волнует другое... — протянул Санджи. — Я могу сказать, откуда у кого какие раны, ну, из тех, что застал. Про руку Усопп сам часто рассказывал, что подстрелили его, когда он спасал свою прекрасную Кайю, и руки прекрасной Нами — тоже теперь не секрет. Мне вот голову раскроили, когда я стоял, не сопротивлялся и не мог дать сдачи, оттого, что этот ублюдок держал на прицеле чёртового старикана, заменившего мне отца. Твои раны тоже... старые, уже зажившие, так ведь? Френки согласно кивнул, ожидая продолжения. — Откуда у Луффи ожог на груди? Ответа на этот вопрос не было ни у кого.

***

Все раны зажили гораздо быстрей, чем должны были бы. Чоппер предполагал, что они были не совсем настоящими, скорее фантом, повторение уже однажды пережитой боли. У Луффи на груди не осталось и следа от жуткого ожога, Зоро отправился тягать свои любимые гири уже на следующий день, переломанные кости снова стали целыми. Всё было хорошо. «Солнце Тысячи Морей» стало ещё маневренней, чем прежде, повинуясь чуть ли не мысли. Нами стояла у штурвала с закрытыми глазами, огибая подводные скалы, и уверенно направляла корабль к выходу из Флорианского Треугольника. Всё было хорошо, даже встреченный ими на призрачном корабле скелет — Луффи тут же позвал его в команду, потому что всегда твердил, что им не хватает музыканта — не слишком сильно выбивался из того, что ожидаешь увидеть в про́клятом месте вроде этого. Брук был дружелюбным, вежливым скелетом с прекрасным голосом и хорошо играл на скрипке, быть может, его чувство юмора или желание заглядывать под юбки дамам и были несколько странноваты, но никто не идеален. Своя судьба его не слишком тяготила, в отличие от одиночества. А вот на выходе из Треугольника их поджидал Гекко Мория со своими ожившими мертвецами и прочими мерзостями, бой был долгим, тяжёлым, выматывающим. В этот раз больше всего досталось Зоро, даже Луффи ухитрился почти не пострадать, хотя и ворчал потом, что в ближайшие пару лет не хочет иметь никаких дел с зомби. Они вышли живыми из очередного приключения и даже захватили неплохую добычу, а вот потом всё будто бы разом пошло наперекосяк. Чего их капитан действительно терпеть не мог, так это когда люди поступают не по совести. И самым бессовестным занятием считал работорговлю. По некоторым обмолвкам Френки уже понял, что Луффи прочили карьеру в Королевском флоте, а он идти туда отказывался принципиально и категорически. Выше всего он ценил свободу, как свою, так и чужую, и убийство считал преступлением куда как менее тяжким, чем этой свободы лишение. Из-за его убеждений и начались их неприятности, а потом покатились куда-то совсем под откос. Пришлось разделиться, прятать вышедший слишком приметным корабль, прятаться самим, с тревогой ждать новостей... Уже в конце первой недели, проведённой на суше, Френки почувствовал, что с ним что-то не так. Ему снилось море, оно плескалось в его голове, прибоем шумело в ушах и мешало думать. Сердце корабля, лучшего его творения — «Солнца Тысячи Морей» — билось в такт с сердцем капитана. Сначала более-менее ровно, но потом стучало всё чаще и чаще, суматошно, сбиваясь с ритма, захлёбываясь болью. Несколько раз даже останавливалось, но потом начинало биться снова. Френки думал, что сошёл с ума, пока не узнал, что же в это время происходило. — В мире не происходит ничего нового, всё как всегда, — говорил потом Луффи. Без деланого равнодушия, без привычного веселья, но с бесконечной усталостью. — То, что насильно хотят сделать концом, становится началом. Так же, как казнь капитана Роджера должна была положить конец пиратской вольнице, а стала началом великой эры. Так же, как бой того чокнутого испанца, что хотел уничтожить всех пиратов на свете, стал концом лишь для него самого, заставив людей снова поверить в морские легенды. На груди у Луффи был шрам от ожога, точно такой же, как появившийся в день настоящего рождения их корабля. Зажигательный снаряд, убивший его старшего брата, навсегда впечатал себя в его тело и душу. — Они прекрасно знали, что старикан Белоус приведёт все свои корабли, всех, кого сможет... Они собрали флот, и каперов, и... на той площади не то что брусчатки видно не было под телами, там трупы и раненые в три слоя лежали... там... Зоро, где-то успевший обзавестись шрамом на месте левого глаза, молча сунул в руки Луффи бутылку рома. Тот сделал большой глоток, вернул её обратно и продолжил: — Это должен был быть конец, красивая точка: смотрите, мы казнили сына Короля Пиратов! Любой, кто претендует на этот пост, будет убит! Только свободу убить нельзя. Убьют нас — родятся другие. Ничего конкретного Луффи тогда не говорил, всё больше эмоции да впечатления, которые только под крепкий ром и стоило вспоминать, иначе слишком больно. Френки не знал того парня лично, для него он — лишь лицо с розыскной листовки, пират с большой наградой. Для Луффи Эйс Ди Портгас — хотя какой он Портгас, если Гол? — был старшим братом, и неважно, что кровь в них текла разная. В команде его многие знали и относились с теплом и уважением, так что сейчас грустно было всем. Грустно и больно, но думать и делать выводы боль не мешала, и каждый делал свои. Зоро сжал бутылку в руке так сильно, что она треснула, порезав ему ладонь, и ругал собственную слабость: пока он валялся и залечивал раны, капитан снова и снова рисковал жизнью, а в итоге всё равно проиграл. Нами с Робин, погоревав о хорошем человеке, обсуждали грядущие изменения: после смерти Эдварда Ньюгейта по прозвищу Белоус привычный баланс сил уже пошёл прахом. Санджи подсчитывал погибших людей и потопленные корабли с обеих сторон, пытаясь понять, остался ли хоть кто-то в плюсе. А Луффи... Луффи проклинал Чёрную Бороду, сдавшего Эйса властям за каперскую грамоту Эдварда Тича, и гадал, кто мог проговориться, что на самом деле Эйс — сын капитана Роджера, ведь об этом почти никому не было известно. — Что мы будем делать теперь? — спросила утром Нами. — Думаю, какое-то время нам надо будет посидеть потише, — Луффи покачал головой, будто бы одна только мысль, что приходится принимать логичное решение, а не привычно довериться судьбе, его угнетала. — Набраться сил и не лезть на рожон, пока всё более-менее не станет стабильней.

***

«Тихо» они сидели года два, старались не светиться в крупных сражениях, по мелочи возили контрабанду, искали, на радость Робин, тайные знания, в результате найдя парочку кладов и раскопав байку про Калипсо, заточённую в человеческом теле. Луффи тогда долго смотрел на свою шляпу, повертев её так и эдак, и выдал: — Не понимаю, неужели у них действительно не нашлось по монетке, что девять песо выглядят... так. Я думал, Шанкс пошутил! История любви Дейви Джонса и Калипсо была такой романтичной, что Френки сентиментально разрыдался, а Брук посвятил этому песню — то ли новую сочинил, то ли старую припомнил. Жизнь не была скучной, но всё же чего-то не хватало. — Какие у нас теперь планы? — одним утром спросила Нами, разворачивая карту на столе кают-компании. — Раз уж нам удалось так удачно сбыть этот груз... — Может, проведаем этот тайник? — предложил Луффи, ткнув пальцем в крохотный островок. — Нам не помешает денёчек отдыха, устроим небольшую вечеринку, приведём себя в порядок... Вечеринка получилась отменная, ещё бы Зоро не ворчал, что капитан Джек Воробей выпил его ром... ____________ [5] верфь — место постройки и ремонта судов, а также предприятие для постройки и/или ремонта судов и кораблей. [6] квартирмейстер — должность во флоте. У пиратов во времена золотого века пиратства квартирмейстер обладал бо́льшим количеством полномочий и обязанностей, чем на гражданских и военных судах. Пиратский квартирмейстер (квартердек-мастер), как и пиратский капитан, обычно выбирался командой. Обязанностью квартирмейстера было вести пиратскую абордажную команду во время абордажа. Квартирмейстер считался выше по рангу, чем любой другой офицер корабля кроме капитана, и мог накладывать вето на решения капитана в тех случаях, когда корабль не участвует в погоне или битве. [7] шпор — нижний конец вертикального рангоутного дерева (мачты или стеньги). [8] бугель — железные обручи, надеваемые на мачты, изготавливаемые из нескольких брусьев, сболченных друг с другом. Такой рангоут называли составным. [9] балясины — фигурные столбики в виде колонн, поддерживающие перила ограждений.