Возлюби врага своего

«Эх, яблочко, да цвета ясного, бей слева белого, справа — красного»… Сквозь щели сарая, в который их затолкали махновцы — босых, в одном исподнем, с закрученными за спиной руками, — назойливо лезет луна. Если их расстреляют на рассвете, как пообещали, следующей ночи им уже не увидеть, о чём и говорит Булатову Стаховский, блестя шалыми смешливыми глазами. — Приставят к этой самой стенке — и в распыл. — Только снаружи, — педантично уточняет Булатов, непроизвольно дёрнув связанными руками, а Стаховский тихо смеётся: — Был ты занудой, им и остался. Как странно, что их извечное соперничество, начавшееся ещё в кадетском корпусе, должно закончиться именно здесь, в вонючем сарае, где-то в малороссийской глуши. Ещё более странно то, что им не довелось встретиться на поле боя: поручику белой гвардии Булатову и Стаховскому, бойцу РККА. — Тут воняет, — брезгливо морщит нос Булатов, он всегда был брезглив, баловень, мазочка, мамзелька, как звали его в кадетском корпусе. — Ну, я пока ещё не опростался, — беззаботно хмыкает Стаховский, сардонически кривя разбитый рот. — Тут был хлев, а хрюшек наверняка пустили на варево, вот и всё. Он сглатывает слюну — очень хочется есть. Оба замолкают. Булатов, оглядевшись, примащивается на кучке соломы у стены, Стаховский следует его примеру и садится поодаль. Руки ломит, ноги босы, солома колется сквозь исподнее. Мерзость какая. — Тут ещё и блохи, — уныло ворчит Булатов. — Что ты всё скалишься? Был паяцем, им и остался. Дослужился… трудовому народу? Этот самый народ тебя и шлёпнет, как муху. — Никогда не думал, что именно ты будешь свидетелем моих последних минут, — ехидно заявляет Стаховский, в упор разглядывая его — тощего, бледного, с падающими на высокий лоб тёмными волосами. — Я твою исповедь принимать не собираюсь, — раздражённо парирует Булатов, смешавшись под этим внимательным взглядом, и тоже косится на него — всё-таки рожа у Стаховского и впрямь продувная, как у паяца, с этой вечной ненавистной ухмылочкой, будто приросшей к пухлым губам. Кухаркин сын! Недаром ушёл к краснюкам. — Встретимся всё равно в аду, с исповедью или без неё, — беззлобно подытоживает тот, склоняя растрёпанную голову к плечу. Рукав его белой рубахи пропитался кровью и в лунном свете кажется чёрным. — На рай-то надежды маловато. Или ты надеешься? Булатов собирается огрызнуться, съязвить что-нибудь едкое, но только молча качает головой. Какой уж тут рай, какая надежда, если за последние три лихих кровавых года он нарушил все Божьи заповеди до единой? — Твоя мама жива? — вдруг тихо спрашивает Стаховский. Булатов вздрагивает. . — Не знаю, — с усилием отвечает он вместо того, чтобы высокомерно осведомиться, какое ему дело. — Я очень давно не получал от неё известий и не встречал никаких знакомых. Он произносит это церемонно, высоким мелодичным голосом, как на светском рауте, машинально отмечает Стаховский. Сам-то он ещё до кадетского корпуса остался сиротой. — Встань, — вдруг велит он, и Булатов сперва послушно подымается на ноги и только потом вспыхивает: — Это ещё зачем? — Затем, — бесцеремонно отрубает тот. — Повернись. Не дожидаясь, пока ошеломлённый Булатов исполнит это нелепое распоряжение, он сам встаёт, заходит сзади и снова опускается на солому. Скрученные толстой верёвкой запястья Булатова обжигает его горячее дыхание, от чего тот невольно шарахается в сторону. Стаховский терпеливо вздыхает. — Верёвку перегрызу, — объясняет он, как ребёнку. — Стой смирно. А потом ты меня развяжешь. Хоть почесаться можно будет. Он опять смеётся, и Булатов, помедлив, поворачивается к нему спиной, подставляя руки. Хотя это глупо, конечно, их же всё равно убьют. Стаховский старательно перетирает зубами путы, волокно за волокном, отплёвываясь и чертыхаясь, нечаянно прикусывая кожу. Булатов терпит. Наконец обрывки верёвки падают на пол, и Стаховский весело провозглашает: — Готово! Теперь ты меня развяжи, — вскакивает и доверчиво поворачивается крепкой спиной. — Зубастый, — бормочет Булатов и улыбается, забывшись. Потирает запястья, но тут же супится. — А если не развяжу? Однако развязывает, сам чертыхаясь, ломая ногти и под конец также помогая себе зубами. Они стоят друг подле друга, уронив руки. Булатов осторожно трогает заскорузлый от крови рукав Стаховского: — Может, перевязать? Я рубашку порву. — Зачем? Не течёт уже кровянка-то, — отмахивается Стаховский… и, кажется, даже не удивляется, когда Булатов вдруг тянется к его губам своими. Он лишь наклоняет голову — Булатов ниже ростом — а тот с невольным стоном крепко обвивает его обеими руками поперёк туловища, щадя, впрочем, раненое плечо. Ни тот, ни другой не произносят ни слова, только целуются исступлённо и жадно, впитывая дыхание друг друга. Оба понимают, что на этом не остановятся. Снаружи ходит часовой-махновец, зевает, почёсывается — совсем рядом, за стеной. Булатов разворачивается лицом к той же стене, вызывающе сверкнув глазами через плечо, будто дразня: — Приладишься? Его круглые ягодицы белеют в темноте, он нетерпеливо переступает через сброшенные в солому подштанники длинными, как у жеребёнка-годовика, голыми ногами. Стаховский жадно впитывает эту картину, как впитывал его дыхание и запах. Он решительно подтягивает Булатова к себе, мнёт в ладонях его впалый горячий живот, налившийся кровью стояк, сам торопливо, как сказал Булатов, «прилаживаясь» сзади. — Дурное дело нехитрое, — бормочет он, задыхаясь, на ухо Булатову, а тот длинно всхлипывает и дрожит всем телом, пропуская его в себя. — Стах… — сквозь прорвавшийся стон шепчет он. — Стах... Стаховский безостановочно мнёт и гладит его, напрочь позабыв о раненой руке, беря рваными резкими рывками, как зверь. Целует, лижет шею, голое худое плечо. Он понятия не имеет, когда Булатов успел освободиться от рубахи. Вроде только что был в ней. На его длинной шее поблескивает нательный крестик. Всё заканчивается быстро. Слишком, слишком быстро. Булатов держится за стену дрожащими руками, а Стаховский держится за него, стараясь не слишком наваливаться. Но и отпустить его он не в силах. — В-возлюби врага своего, — отрывисто бормочет он. — Может, за это пресвятой Пётр смилостивится и пустит нас в рай? А? Сквозь горький смешок у Булатова вдруг вырывается рыдание, но он проглатывает его, развернувшись и уткнувшись лбом в плечо Стаховского. Они кое-как одеваются, помогая один другому, и снова усаживаются на солому, не выпуская друг друга из рук. Оба молчат. На рассвете махновцы выволакивают их из сарая, нещадно избив за сброшенные путы. Толкают к почерневшей стене. Булатов упирается лопатками в шершавые доски, неотрывно глядя в серые ясные глаза вставшего рядом Стаховского, чьи светлые волосы треплет ветер. — Стах… — зовёт он в отчаянной смертной тоске. — Не бойся, не бойся, — торопливо шепчет Стаховский и даже успевает прижаться к нему плечом, когда сухой треск выстрелов разрывает тишину, и синий купол неба опрокидывается над ними.