работа над ошибками

Мирону всегда нравится, когда Дима рисует. Особенно, если он замечает, что тот рисует во время их занятий. Вот и сейчас, пока Федоров решает очередной тест по пройденной теме, Дима (в глаза — исключительно Дмитрий Федорович), что-то размашисто выводит карандашом в своем блокноте. — Закончил? — Мирон кивает и вздыхает тяжело: догадывается, что ошибок наделал прилично. — Давай сюда. Хинтер откладывает незаконченный рисунок на стол, забирает у ученика лист с ответами и сверяется с ключом, отмечая карандашом там, где буквы не совпадают. Мирон в ожидании ерзает в кресле, бросает взгляд на открытый блокнот и не сдерживает какого-то странного тихого смешка. — Миро? — взгляд карих глаз из-под очков отрывается от заданий и устремляется на Федорова. Дима всегда звал его только так, никак иначе. Мирон сначала морщился с непривычки, но сейчас уже привык, ему даже нравится. — Зачем вы голых женщин рисуете? — он кивает на блокнот и давит улыбку, щелкая ручкой. — Чтоб ты спросил, — хмыкает Дима, но тоже почему-то улыбается и снова сосредотачивается на проверке теста. — Признайся честно, не готовился ведь? — Ну Дмитрий Федорович… — Мирон смешно хмурит брови, виновато пожимает плечами и осторожно уточняет: — Совсем все плохо, да? — Не совсем, — Дима откладывает все листы, снимает очки и убирает их в футляр. — Но могло быть и лучше. Скажи мне, вот почему ты до сих пор путаешься в падежах? Это же элементарно. — А голых мужчин вы тоже рисуете? — резко переводит тему Федоров, не особо желая разговаривать об учебе, но лишь потом понимает, что только что ляпнул, и отчаянно пытается не краснеть. — Могу и голых мужчин, — спокойно кивает Хинтер, наблюдая с любопытством за учеником. — Даже тебя могу нарисовать, если хочешь. — Что, тоже голым? Хрипловатый Димин смех заставляет Мирона немного вздрогнуть от неожиданности. — Ну почему же, можно и в одежде. Пойдем, покажу тебе кое-что, — Дима поднимается с дивана и направляется в другую комнату, кивком головы призывая Федорова следовать за ним. Кроме кухни и гостиной, в которых Мирон уже бывал, в квартире неизведанными оставались две комнаты: первой, как легко можно было догадаться, была спальня. Второй оказалась мастерская, в которой хранилась та часть рисунков Хинтера, которая не висела на стенах. Мирон рассматривал все, что попадалось на глаза с присущим подросткам любопытством, осторожно касался пальцами длинных кистей, перебирал большие листы с рисунками, заглядывался на краски в тюбиках и жадно цеплялся за любые детали. На листах разных размеров, от альбомных до крупных холстов было изображено все, что угодно: пейзажи, какие-то незаконченные и непонятные наброски, портреты, абстракции. — Нравится? — Федоров кивает, ощупывая плотную и чуть шершавую бумагу. Рисунки действительно его впечатлили. — А вы правда можете и меня нарисовать? — Могу. Но только не сегодня, ладно? — Ладно. А зеркало зачем? — Мирон указывает рукой в угол комнаты и шагает к стоящему там зеркалу во весь рост. — Автопортретов у вас я не заметил. Или это вы с себя голую фигуру срисовываете? — Нет, не с себя, — тихо посмеивается Дима и встает за спиной у своего ученика. — Оно никак не вписывалось в интерьер общей квартиры, решил оставить его тут. А выбросить руки до сих пор не дошли. Лучше скажи мне, как будет «зеркало» по-немецки. — Der Spiegel? — Умница, — Хинтер стоит непозволительно близко и с улыбкой горячо шепчет на ухо: — И раз уж ты так удачно его заметил, может, стоит провести работу над ошибками по тесту, который ты так отвратительно написал? Части тела выучить не так уж и сложно, Миро. Мирон шумно сглатывает, напрягаясь всем телом, но послушно кивает, пытаясь понять, на что он только что согласился. Дима проводит широкой ладонью по отросшему ежику волос, и Федоров тихонько подает голос: — Die Haare? Дима кивает, следом касается губами сначала шеи, а затем, оттянув ворот футболки, оставляет легкий поцелуй в районе плеча, крепче прижимая Мирона к себе. — Der Hals und die Schulter? — Верно. Тебя что, не тестами, а наглядно нужно было проверять? Мирон в ответ лишь смущенно пожимает плечами, кусает губу и вздрагивает от бегущих по позвоночнику мурашек. Он старается не смотреть на свое раскрасневшееся лицо в отражении зеркала и не встречаться с Димой взглядами, но тот нарочно перехватывает пальцами подбородок ученика и держит так, чтобы тот не отворачивался. — Я давно хотел тебя нарисовать, — шепот опаляет ухо, горячие ладони проскальзывают под футболку, мягко оглаживая грудь и живот, а Федоров откидывает голову на чужое плечо и шумно дышит, прижимаясь спиной к широкой груди. Дима одной рукой расстегивает пуговицу, ширинку и, оттянув вниз резинку трусов, крепко обхватывает пальцами член Мирона, вызывая у того тихий несдержанный стон. — Кажется, эту часть тела мы не проходили. — Das Glied, — подсказывает Хинтер и прикусывает мочку уха, с улыбкой наблюдая, как алеют щеки его ученика. — А знаешь, как на немецком будет «трахаться»? Мирон мотает головой, широко распахивая глаза, и невольно облизывает пересохшие губы. И этот жест почти срывает Диме крышу. — Ficken. — Willst du mich ficken? — чуть подрагивающим от волнения и возбуждения голосом интересуется Федоров, ощущая упирающийся в задницу чужой стояк. — Ja, Miro, — Дима кивает и целует Мирона в скулу, улыбаясь. — Ich will. Все дальнейшее для Мирона происходит как будто в тумане: Хинтер заставляет упереться рукой в стену, зачем-то ставит зеркало сбоку, так, чтобы они оба хорошо виднелись в отражении, находит на полке какой-то крем для рук и просит прогнуться сильнее. Скользкие пальцы внутри поначалу вызывают саднящее чувство и желание отстраниться, Мирон жмурится и шипит, в ответ на что слышит мягкое: — Не зажимайся, Миро. Потом будет хорошо. Расслабиться выходит далеко не сразу, но Дима не торопится, растягивает долго и как следует, свободной рукой задирает футболку и осыпает поцелуями плечи, лопатки и спину, касаясь губами каждой родинки, каждой выпирающей косточки, чтобы отвлечь хоть немного от неприятных ощущений. Мирон чуть заметно дрожит, кусает губы, тихонько ругается и изредка постанывает, но постепенно привыкает и напрягается уже не так сильно. Хинтер, наконец, решает, что тот готов. Федоров невольно вскрикивает от первого толчка, болезненно стонет и скребет ногтями стену, в которую упирается руками. Взгляд невольно цепляется за отражение в зеркале, Мирон встречается с Димой глазами и кивает, как бы показывая, что все в порядке. Боль отступает не сразу, Дима двигается медленно, чтобы у Мирона было время свыкнуться с ощущениями, но в какой-то момент слышит тихое: — Ich bitte Sie, bitte, schneller, — и этот срывающийся хриплый шепот сносит все оставшиеся барьеры у Хинтера в голове. Мирон не замечает, в какой именно момент становится больше хорошо, чем больно, но, кажется, Диме удается найти такой угол проникновения, при котором член с частотой в два-три толчка неизменно задевал нужную точку, заставляя коленки дрожать от возбуждения. Мирон стонет уже откровеннее и несдержаннее, надрачивая самому себе, мычит что-то слабо различимое, сбивчиво шепчет «еще» и глаза закатывает от нахлынувших ощущений. Едва только Федоров кончает в кулак с тихим «блять», Дима успевает вынуть член из чужой задницы и следом доводит себя до разрядки, пачкая спермой ягодицы Мирона. Кое-как отдышавшись, Мирон оказывается вновь прижатым к чужой груди. Хинтер разворачивает ученика к себе лицом, мягко целует в губы и с улыбкой шепчет: — В следующий раз спальню тебе покажу. Мирону такие уроки немецкого кажутся куда эффективнее дурацких тестов и зубрежки.