sea

Вставать в 6 утра, когда лег в 3 - сущее наказание: приходится сильно постараться, чтобы разлепить сонные веки, и еще сильнее, чтобы заставить отказывающееся нормально функционировать тело выпутаться из теплого кокона одеяла. Отчаявшись справиться с первой задачей, Юнги себя со стоном от кровати отскребает и на ощупь пробирается по коридору в ванную. Эти три часа беспокойного сна кажутся наглым издевательством - он себя еще более разбитым чувствует, чем вчера вечером, сказывается работа без выходных на протяжении последнего месяца и отсутствие хоть какого-то отдыха. Юнги устал. Конкретно так заебался, но сроки по-прежнему горят, начальник бесится, а усталость в теле накапливается перманентным раздражением. Холодный душ помогает прояснить мысли и продрать, наконец, опухшие глаза, через узкие щели которых смотреть неудобно крайне, но все же лучше, чем напороться на что-нибудь сослепу. Юнги плетется на кухню, даже не удосужившись посмотреть на себя в зеркало, зачем зря расстраиваться? Он и так у мамы получился не айдолом, а сейчас, с залегшими под глазами синяками, полопавшимися капиллярами и мятой рожей представляет собой, наверное, отличный образчик огородного пугала. Пока электрический чайник булькает закипающей водичкой, у него по расписанию две утренние порции никотина на маленьком не застекленном балконе и апатичные размышления на тему "а что, если вот прямо сейчас через перила головой вниз сверзиться". Идея, откровенно говоря, так себе, потому что пятый этаж, и все шансы остаться бесполезным овощем. Не то, чтобы он сейчас мнил себя сильно значимым элементом социума, но заботиться о нем все равно некому, поэтому апатичные размышления остаются всего лишь размышлениями, не грозя перейти в разряд активных действий. Внизу ранние прохожие спешат суетливыми насекомыми по своим важным работам - отглаженные костюмчики, черные портфельчики, лакированные туфельки: Юнги со странным внутренним отвращением провожает их терпким дымом из легких, ему интересно, чем они с утра закидываются, чтобы выглядеть так свеженько. Он бы тоже не отказался от каких-нибудь волшебных таблеток, ему сигареты и крепкий черный кофе помогают лишь чуть менее заебанным себя чувствовать. На пол процентика. Вытянув из второй утренней немного сил на дожить до обеденных, Юнги тушит сигарету в жестяную банку из-под консервированной кукурузы и возвращается из балконной прохлады в духоту темной кухни. У него на завтрак всегда только полторы ложки растворимого без сахара, от любой еды часов до 12 только блевать хочется. От дешевого кофе тоже, но не так сильно. В голову некстати заползает обонятельной галлюцинацией запах свежесваренной в турке зерновой арабики, и неприятно колет тоской под ребрами, он этот непрошенный выверт сознания топит горячим черным из кружки и морщится от мерзкого кислого привкуса. На часах около семи, самое время, если он хочет успеть к 9 добраться до офиса - Юнги ставит грязную кружку в раковину дожидаться вечера и идет доставать из шкафа свои костюмчик, портфельчик и туфельки, чтобы десятью минутами позднее влиться в поток спешащих по важным работам еще одной суетливой особью насекомого. Автобус приходит идеально по расписанию, выплевывает из своих внутренностей часть пассажиров и втягивает вместе с Юнги взамен новых. Держаться за поручень зажатым со всех сторон чужими телами душно и жарко - галстук затягивается на шее удавкой, портфель врезается углом в мякоть бедра, а чей-то отвратительный парфюм вышибает из глаз слезы и заставляет дышать через рот. Юнги чувствует себя селедкой в консервной банке, но те хотя бы дохлые и вряд ли какой-то дискомфорт испытывают, а ему так часа полтора трястись по утренним Сеульским пробкам, но все же Юнги предпочитает автобус метро, потому что там в это время открывается маленький филиал ада, и, вот честно, Юнги лучше селедкой. На остановку он вываливается потрепанным и измятым, в очередной раз искренне жалеет, что не сдал на права, подсчитывает в уме, сколько денег сейчас на это нужно, и решает, что ему и так нормально. Благо, от остановки до офиса рукой подать - огромный стеклянный муравейник радостно принимает одного из своих труженников, поднимает лифтом на нужный этаж и оставляет на условно-вольном выпасе. Юнги бредет мимо одинаковых столов с вертящимися креслами и на автомате кивает чужим вяленьким "добрымутрам". Ему в этом замкнутом мире стекла и контраста черного с белым привычно, обыденно и спокойно. Тем самым спокойствием, которое затягивает рутинным болотом, и захочешь - не выберешься, остается только барахтаться и мутить грязную затхлую жижу, или смириться, пускать пузыри и тонуть в нем мучительно-медленно. Юнги скорее тонет, чем барахтается, ему барахтаться тоже усталось. Свое рабочее место встречает не выключенным со вчера компом и неряшливыми стопками бумаг, которые одним своим видом навевают такую тоску, что выть хочется и обратно домой - завернуться в одеяло и проснуться завтра не здесь и не собой. Перед планеркой Юнги успевает просмотреть почту и прогнать мысленно речь с извинениями за задержку материала, которая произошла не по его вине, но кого это вообще волнует? Уж точно не главного редактора-мудака, который прилюдно распинает его минут 20 за то, что не успел с правками, и плевать, что бумаги попали к Юнги только вчера вечером, и он успеть не мог физически. Заготовленная речь все так же прогоняется по кругу мысленно, перемежаясь нелестными в сторону главного редактора эпитетами, пока Юнги молча разглядывает его покрасневшее лицо и вздувшиеся на лбу вены. Тот имеет все шансы прямо сейчас словить сердечный приступ или что-то вроде, Юнги уже интересно посмотреть, словит ли, он перестает слушать бессмысленные обвинения еще в самом начале чужой тирады и даже немного разочаровывается, когда экзекуция подходит к своему логическому завершению, и ничего эпичного так и не случается. Хоть какое-то было бы разнообразие. Карающая длань переходит на следующего провинившегося, и Юнги теряет интерес окончательно, с трудом дожидается распределения задач и шаркает вернуться к своему креслу и неряшливым стопкам. К середине дня у него уже начинают болеть глаза от постоянного напряжения, в ход идут капли, которых несколько пузырьков про запас в верхнем ящике, а потом Юнги сидит пару минут, массируя пальцами веки до цветных пятен под ними. - Обед, Юнги-я. - Хён. - поправляет Юнги и отнимает пальцы проморгаться, прежде чем оторвать задницу от насиженного места и захватить с собой портфель. - Ага, хён. - покладисто соглашается Намджун, но по его тону как бы сразу понятно, что в следующий раз все равно будет "Юнги-я", и плевать он хотел, что младше. Они вместе выходят из здания, не перебросившись больше ни словом: единственное положительное качество Намджуна - умение чувствовать настроение собеседника и не доебываться, если это чревато увечьями. Именно поэтому Юнги обедать ходит именно с ним, а не с шумным бесячим Хосоком - от того голова болит и желание убивать растет в геометрической прогрессии. В облюбованной китайской забегаловке как всегда людно и пахнет прогорклым жиром, Юнги едва успевает занять им столик у окна, чтобы избавиться от необходимости разглядывать друг-друга. Обстановка не располагает к общению, слишком шумно, и пришлось бы наклоняться поближе, чтобы хоть что-то услышать, но Намджуна это нисколько не волнует - его устраивает есть молча, не отрывая взгляда от миски с лапшой, даже окно не нужно, чтобы в его стеклянную гладь рефлексировать. Зато нужно Юнги - он едва половину своей порции осиливает и отодвигает посуду в сторону, оставаясь сидеть и бездумно в окно таращиться. У него в руках зажигалка, и он ей раздражающе щелкает, мечтая по возвращению закрыться в курилке и коптить изнутри свои легкие. Намджун говорит совсем негромко, не пытаясь перекричать дисгармонию чужих голосов, но Юнги все равно слышит его замечание по поводу того, что в последнее время слишком мало ест, хмурится недовольно, но отвечать не думает, только пожимает плечами безразлично. Это вообще никаких Намджунов не касается. А тому будто внезапно поболтать приспичило, он, когда они расплачиваются и выходят на улицу, сначала нечитаемым взглядом Юнги между лопаток сверлит, а потом вдруг выдает: - Я читал твои статьи. И Юнги будто в стену врезается, тормозит на полном ходу и оборачивается сгустком чистого удивления. - Мне Хосок скинул. - оправдывается Намджун, замолкает ненадолго под странным Юнгиновым взглядом, а затем продолжает, - я был удивлен. Слышал, что ты хорош, но не знал, что настолько. - Спасибо, наверное. - Я просто немного не понял, почему ты до сих пор в этом отделе торчишь. - У нас 15 минут осталось. - Юнги снова показывает спину, всем своим видом намекая, что на эту тему общаться не намерен, и Намджуну приходится прибавить шаг, чтобы за ним угнаться, впрочем, рядом идти он благоразумно не пытается, отставая на пару метров, даря крупицы личного пространства. Его вопрос застал Юнги врасплох, он и не помнит, когда в последний раз что-то подобное слышал. Не объяснять же, что в жизни все совсем не так, как в красивых американских фильмах, где старания главного героя обязательно окупаются, где, если немного поднажать, все непременно получится, достаточно просто быть хорошим парнем с большой мечтой, а длинноногая красотка будет в хэппи энде приятным бонусом. Для Юнги "dreams come true" давно звучит дешевым пафосом, на деле сколько ни бейся в паутине бабочкой, все равно рано или поздно приползет огромный жирный паук и откусит голову. Розовые очки бьются внутрь стеклами. Юнги не главный герой в этом фильме, он на заднем плане играет дерево. Только Намджуну это не втолковать – он все еще верит в сказки о светлом будущем, в его возрасте в них еще позволено верить. А Юнги.. Юнги торчит в курилке до тех пор, пока глаза не начинают слезиться от дыма, а потом снова на свое рабочее место тащится, чтобы до самого вечера портить зрение об резкие черные буковки на белом экране. Ему, наверное, пора купить себе очки, потому что буковки довольно быстро начинают терять свои резкие очертания и аморфно расплываться, но он все равно продолжает их взглядом насиловать – работа такая, ничего не поделаешь. В восьмом часу Юнги решает, что пора бы закругляться, остальное дома закончит. Он щелкает мышкой на крестик в правом верхнем углу экрана, и пыточное белое сменяется фоновой фотографией рабочего стола, где глубокого темного цвета волны навсегда застыли в попытке слизнуть песок берега. Юнги замирает, каждодневным ритуалом разглядывая прилипший к холодному голубому небу диск солнца, такого же холодного, и внутри у него иррационально теплеет. Он сделал это фото два года назад в октябре, дрожа в не по погоде тонкой ветровке. Каждая деталь снимка давно въелась ему в сетчатку, отпечаталась на подкорке мозга, но Юнги все равно жадно всматривается, в сотый раз впитывает в себя каждую линию. Стоит закрыть глаза, и он услышит их - шепот спокойного осеннего моря, шелест чужих легких шагов по мокрому песку и "Хен, пойдем домой, ты простудишься". Он где-то однажды прочитал, что когда долго смотришь на море, начинаешь скучать по людям, а когда долго смотришь на людей - по морю. Юнги прижимается лбом к гладкой столешнице и тянет губы в усталой улыбке - ему это тогда в душу запало своей ироничной жизненностью. Юнги на людей смотреть до тошноты надоело. Он скучает. У Юнги второй за день укол черной тоски под ребрами: ему ноздри вместо соленого морского запаха забивает зерновой арабикой, холод пляжа сменяется теплым уютом маленькой кухни, и Юнги почти физически ощущает мягкость светлых волос под своими руками, которые перебирать так приятно успокаивает. От яркости этих воспоминаний у него на ногах подгибаются пальцы, желание оказаться там настолько оглушительно, что Юнги зажмуривается и весь сжимается, уговаривая себя мысленно выключить уже чертов комп и собраться. Он уходит не самым последним, перед дедлайном рабочий день теряет свою нормированность, и потому в офисе все еще островками кипит активная деятельность. Он не единственный, кто в погоне за призрачной мечтой готов вывернуться костями наружу. Не единственный, кого жернова реальности этими костями ломаться заставили, перемололи в труху и по ветру развеяли. Юнги трясется в душном автобусе по обратной траектории, у него глаза щиплет сухостью от недосыпа и руки трясутся наркоманским желанием укуриться до жжения в горле, а в портфельчике ждет вечерней работой флешка с текстами, и где-то затерялся на самом дне смысл Юнгиновой жизни, который непонятно теперь, как найти обратно. Круглосуточный магазин в соседнем доме щедро делится дешевыми полуфабрикатами со вкусом картона и новой пачкой сигарет в глянцевой обертке - заработай рак красиво. Единственное, чего добился Юнги за 4 года в престижном издательстве, это возможность снять себе апартаменты в хорошем районе, и это само по себе неплохо, наверное, только сей маленький плюсик так и не смог перекрыть жирных минусов - ему слишком многим пришлось в угоду карьере пожертвовать. И слишком многими. Юнги поднимается на свой этаж по лестнице, ему почему-то кажется, что лифт, рассчитанный на 630кг, не выдержит сегодня веса его разочарований и усталости, скрипнет жалобно тросами и ухнет в ад вместе со всеми его душевными метаниями. Ноги надежнее, пускай и начинают болеть к циферке 12. "Я дома" в холодную пустоту квартиры низким хриплым голосом звучит нелепо до крайности, оно скорее по привычке, чем из необходимости, потому что ответить некому, гладкие стены молчат с безразличием. Юнги относит пакеты на кухню и готовит свой скудный ужин из рамёна и чашки кофе - его кулинарных талантов хватает только на то, чтобы не сдохнуть от голода. Ужин уходит под монотонную вычитку текстов с флешки, когда резь в глазах становится невыносимой, Юнги делает перерывы и травится на балконе сигаретами, чтобы под утро завести будильник и отрубиться на пару часов без сновидений. Юнги интересно, сколько еще он выдержит, каковы пределы его физических возможностей. Когда в его голове замигает сигналом тревоги огромное красное "ХВАТИТ", толкнет биться в истерике, зажимая уши руками, чтобы не слышать вой сирен, кричащих о психической нестабильности. У Юнги пока из симптомов только мелко подрагивающие пальцы и нервный тик на правом глазу. Юнги 26, и это тот самый возраст, когда тебе не ЕЩЕ, а УЖЕ, и он действительно хочет знать за своим утренним кофе, в какой конкретно момент в его жизни все так скурвилось. Те, с кем он ходил когда-то в один садик, мечтали стать космонавтами, певцами, учеными, а потом выросли и встали за кассу или сидят по офисам бесполезными придатками к своим вертящимся креслам. Так когда? В какой момент умирают те мечты о светлом будущем? Куда деваются все цели и амбиции? Почему тем, кто зрел себя некогда кем-то значимым, в итоге нормально быть никчемной серостью? Юнги тоже никчемный на все сто процентов, хотя ему прочили славу и водружали корону талантливости. Ему хочется сказать всем его награждавшим овациями "вы проебались". Но проебался-то он сам в действительности, винить некого, не в кого тыкать осуждающе пальцем. Когда-то и ему казалось, что все возможно, только руку протяни, только поднажми еще немного. Что стоит лишь перетерпеть тяжелое невзрачное сегодня, и перед тобой обязательно расстелется счастливое завтра. Тогда самым главным страхом было застрять в рутинной повседневности, где ничего, кроме "дом-работа-дом" и хронической неудовлетворенности своим существованием. Ему думалось, зачем вообще жить, если вот так? А теперь живет. Тем самым "дом-работа-дом", когда и работа уже в тягость, и дома только догоняться затяжной депрессией. Когда-то было страшно не суметь вовремя выбраться, а теперь, когда уже не сумел, бояться больше нечего. Страха нет. Только глухая безнадежность в сигаретных пачках, кофейных кружках и одиноких стенах, послушная обреченность в отглаженных костюмах и отполированных туфлях. Юнги был готов идти по головам, плыть против течения и зубами выгрызать свой шанс на счастье, только оказалось, что нечего там выгрызать, идти некуда, и воды по щиколотку. Успех - дело случая. Просто кому-то везет, а кого-то всю жизнь пробуют на прочность и ножами в спину тыкают. Сколько талантливых писателей никогда не станут известными? Сколько восхитительных голосов никогда не прозвучат со сцены? Сколько чертовых Мин Юнги покончат с собой в 35, устав смотреть, как их мечты осуществляют другие? Юнги не страшно. Ему вообще никак. Безразличие к собственной жизни топит все сильней с каждым годом, трансформируется в тотальный похуизм и нежелание менять что-либо, вдавливает своим весом в сидение офисного кресла, шепчет на ухо "все в порядке, так и должно быть". Юнги знает только одно лекарство от себя самого. На самом деле два, но второе - на те самые крайние 35. Его накрывает еще через неделю промозглым холодным днем, когда Юнги возвращается из кабинета главного редактора опустошенным и морально выебанным. Намджун молча хлопает его по спине, Хосок сочувствующе таращится из своего угла, а Юнги настолько похуй, что он им даже улыбнуться не трудится. Он долго вглядывается в фотографию рабочего стола, где замершие волны и диск холодного солнца, и в голове у него удивительно пусто, просто в какой-то момент рука сама тянется, вытаскивая лист бумаги из неряшливой стопки, а затем уродует его кривым почерком. Юнги абсолютно ни о чем не думает, пока едет домой, бронирует через интернет билеты и собирает рюкзак. Нижнее белье, запасная пара носков, смена одежды и зубная щетка в белом футляре. Этим вечером он не пьет свой мерзкий растворимый кофе, только выкуривает две сигареты и еще полчаса стоит на балконе, наблюдая за возвращающимися по домам насекомыми. Он ложится спать в 23 и впервые за долгое время высыпается, позволив себе встать только к обеду. Пять часов в поезде не запоминаются абсолютно ничем: в голове по-прежнему пусто, любимая музыка в наушниках больше похожа на невнятный набор фоновых звуков – Юнги даже не замечает, когда его телефон разряжается окончательно, вырубаясь прямо на середине очередной аудиодорожки. Это просто не фиксируется сознанием. Пусанский вокзал встречает Юнги гомоном многочисленных голосов, толкотней и навязчивыми предложениями взять такси. А еще воздухом, который совсем не такой, как в Сеуле, и возможно это ему лишь мерещится, но даже здесь, вдали от пляжей, Юнги готов поклясться, что чувствует соленый морской запах. Скорее всего он просто привык ассоциировать этот запах с Пусаном. С домом. Юнги не терпится. Он отмахивается от навязчивых таксистов и спускается в метро, чтобы через 40 минут и 16 остановок выйти на "Кванан". У Юнги в голове оглушающий вакуум, а сердце колотится о ребра с силой гребаного отбойника, когда он минует высотки и ступает на полосу светлого песка. Его взгляд намертво прикипает к грязно-голубого цвета воде, которая у линии горизонта сливается с такого же цвета небом. Предательски пересыхает горло. Юнги просто стоит и дышит-дышит-дышит, этот чертов запах забивает ему ноздри и откладывает соль в легких, а он никак надышаться не может, насмотреться, начувствоваться. Юнги был здесь в последний раз полгода назад. Почему-то пляж Кваннали кажется ему особенно прекрасным именно осенью и ранней весной, когда еще так промозгло-холодно, а от близости воды и влажного ветра в лицо - того холоднее, и Юнги кутается в теплую толстовку, как в такой же октябрьский день два года назад в не по погоде тонкую куртку, накидывает капюшон на голову и у лы ба ет ся. Ему впервые за эти полгода дышится полной грудью, так легко и свободно думается. Он скучал. До ужаса. Юнги заставляет себя отвести взгляд и оглядеться - он должен был рассчитать время правильно. Сейчас не сезон, да и время близится к вечеру, пляж практически безлюден и просматривается прекрасно. Несмотря на откровенно фиговое зрение, Юнги замечает знакомую фигуру практически сразу же. Он в нерешительности мнется пару мгновений, а затем разворачивается и медленно бредет вдоль берега, цепляясь глазами за чужие светлые волосы, ярким пятном выделяющиеся на фоне грязного неба. Те самые, которые перебирать так приятно успокаивает. Чимин сидит в отдалении от немногих прогуливающихся по пляжу людей, у самой кромки воды. На улице дай бог градусов 12, а он босой совсем, смотрит задумчиво куда-то вдаль, забыв про тлеющую в пальцах сигарету, и набегающие на берег волны исступленно целуют его по-женски изящные ступни. Юнги кажется, что Чимин похудел еще сильнее с их последней встречи, и от этого внутри все неприятно в тугой узел скручивается. Он знает, что его присутствие заметили, чувствует по тому, как напрягается Чиминова спина, поджимаются губы точеного профиля. Знает, что эти последние разделяющие их шаги по мокрому песку считают они оба. Когда Юнги, наконец, подходит и выхватывает из чужих пальцев сигарету, Чимин спрашивает лишь "на сколько?", и у Юнги от звуков этого родного голоса сладко тянет где-то под ребрами. - На две недели. Обхватывать губами фильтр, на котором недавно были губы Чимина, отдает каким-то мазохистским удовольствием - Юнги успел забыть это чувство. В ответ на его слова Чимин медленно кивает: две недели - это на целую вечность дольше двух выходных дней полгода назад, и переводит взгляд на Юнгиново лицо, разглядывает его на предмет изменений, и то что находит, ему явно не нравится, потому что Чимин хмурится и говорит: - Дерьмово выглядишь. А Юнги ему улыбается и отвечает "ты тоже", ибо Чимин действительно худой как палка, со скулами острыми настолько, что ими, кажется, можно зарезать кого-нибудь насмерть, и глазами бесконечно усталыми, которые вдруг превращаются в восхитительные полумесяцы, когда Чимин Юнгинову улыбку зеркалит, и хоть улыбка эта успела потускнеть за прошедшие годы, от нее сердце сжимается по-прежнему. Юнги наклоняется развязать шнурки, ставит свои кроссовки рядом с Чиминовыми и опускается, с упоением зарывая ноги в холодный песок. Плевать, если он умудрится подхватить простуду, потому что сидеть вот так босиком и соприкасаться плечами тоже приятно по-прежнему. И так чертовски правильно. Юнги где-то прочитал однажды, что когда долго смотришь на море, начинаешь скучать по людям, а когда долго смотришь на людей - по морю, ему это тогда в душу запало своей ироничной жизненностью. Юнги на людей смотреть до тошноты надоело. Он ужасно скучал. По Чимину.