And after rebirth

Волка мучает жажда. Кажется, он бежал на предельной скорости многие мили и не пил целую вечность. Волк устал. Но древний инстинкт приказывает ему открыть глаза, подыматься и отправиться на поиски жизненно необходимой влаги. Лапы болят от перегрузки. Волк тихо жалобно скулит и открывает глаза. Перед глазами Питера лежит Роман Годфри на осколках стекла, в луже черно-красной крови. У Романа сломан позвоночник. Роман не может пошевелиться и, не соображая от боли, умоляет закончить начатое. Питер падает на колени перед лучшим другом, Питер так много хочет ему сказать, Питеру так жаль. Питер хочет остановиться прямо сейчас, открывает рот, чтобы сказать, что только сейчас понял, как много Роман для него значит, сказать, что низачто его не убьет, что сейчас вызовет помощь и всё будет хорошо. Но сказать Питер не успевает. Перед ним уже бездыханный труп. На его руках кровь его любовника, а в сложенных лодочкой руках Питера делает последний удар сердце упыря и замирает навечно. Питер кричит. Волк душераздирающе воет. Полная Луна становится красной и начинается кровавый дождь. Питеру одиноко и очень страшно. Питер хочет укрыться от дождя, но особняк Годфри неожиданно исчезает, остается только холодный асфальт, бездыханное тело любимого человека и потоки крови. Питер просыпается от собственного крика и с удивлением осознает, что крик был человеческим. Его сознание ясное, свободное от первобытных инстинктов плотоядного зверя. А маленькие человеческие руки с пятью нежными пальцами сжимают твердое плечо лежащего рядом Годфри, - такого же обнаженного, как сам Питер. Глаза живого и невредимого упыря гипнотизируют Руманчека немигающим взглядом. Они лежат в центре постели лицом к лицу. Питер первым разрывает зрительный контакт, пытается отодвинуться на приличное расстояние, отталкивается рукой от плеча Романа и тут же от движения своих бедер ощущает тянущий дискомфорт и влагу глубоко внутри ниже поясницы. - Я сплю... - потрясенно выдыхает Питер. - Не спишь. - идеально-пофигистичным тоном уточняет Годфри. - Что... - Питер прерывается, не закончив вопроса. Питеру итак понятно, что с ним сделал богатенький, не привыкший получать отказы, сукин сын. Но Роман, видимо, читает Руманчека, как открытую книгу, улыбается непристойно-пухлыми губами и отвечает на незаданный вопрос: - Трахнул, пока ты был в отключке. Прямо на этой постели. Дважды. Не раскаиваюсь. Намерен повторить. - Это сон. - настойчиво повторяет Питер, схватившись за голову, пытаясь убедить самого себя. Получается не очень уверенно. - Просто страшный сон. Ты умер... тебя нет... я утратил человечность... невозможно. Всё это невозможно! Я проснусь волком.... Роман перебивает его громким смехом, долго искренне смеется, а отсмеявшись, придвигается к Питеру совсем близко, игриво целует в нос и закидывает на Руманчека вполне реальную тяжелую ногу. - Меня оживил мой любящий дед, отец Оливии. Он очень древний. Хрен знает, чего ещё может. Мать тоже оживил... а потом дед и мать закатили мне лекцию в один голос о ценности упырьих семейных уз, о моей глупости, безответственности и неблагодарности... Часа так на три хватило без повторов. Много нового о себе узнал. Сейчас эти двое заправляют моей компанией, а я снова ощущаю себя сопливым пятнадцатилетним подростком. Как-то так. Насчет тебя не знаю... чудо. Ехал домой после клуба, думал о тебе... увидел тебя в чем мать родила, лежащим на краю дороги. Подобрал, отвез в институт. Отвоевал право на тебя у любознательного деда и мстительной матери. Четыре часа спорили. Прайса тоже оживили, нагло халтурит, взял отпуск за свой счет на месяц и укатил куда-то со своим черным бойфрендом. Тебя посмотрел Блински. Обращаться больше не сможешь. Мать хотела лично тебя растерзать. Спорили ещё два часа. В конец за меня вступился дед. "Священно право личного возмездия" - цитирую. Херня херней. Дед, конечно, отжег, но мать поняла. Родное слово... Ладно. Я уже достаточно отдохнул. Ты готов? - К чему? - К благотворительной помощи в осознании реальности. - хищно усмехается Роман и мягко сжимает ладонью задницу дрогнувшего Питера.