Притяжение

Меломидиз, потревоженный звуком шагов, раздраженно вскинул голову. Он работал ночами, и никто никогда не смел ему мешать. Это был негласный закон. Однако его лицо тут же разгладилось, и он приглашающе кивнул вошедшему. — Что тебя привело, брат? Каэдинс с улыбкой смотрел на него. Низкий, чуть надтреснутый голос звучал для него музыкой. Меломидиз едва не погиб от рук асурского патруля — ужасная, трагическая случайность — и сама Мать сомневалась, что он будет жить. Каэдинс не отходил от него, пока опасность не миновала, и теперь испытывал смешанные чувства радости и гордости, хотя в глубине души и боялся, что от его искусства мало что зависело. Это была тревожная, опасная мысль, которая приходила к нему долгими темными ночами. Такими, как сегодня. — Как твоя нога? Меломидиз, размечающий что-то на карте звездного неба, отложил в сторону циркуль и еще какой-то инструмент, который Каэдинс до сих пор у него не видел. — Болит, но меньше, — серьезно ответил он. — Мне не на что жаловаться. Каэдинс считал, что есть на что. Брат был высок и строен как молодое деревце и ловок в движениях, но теперь одна его нога осталась изуродована страшными шрамами и он заметно хромал, а великолепная когда-то листва иссохла в обожженных местах. На это больно было даже смотреть. Больно было думать о том, что перенес брат. Связь между Перворожденными была очень сильна, и Каэдинс любил их всех... но Меломидиза немного больше. Он помнил, как мучился после смерти Рианнока Трахерн. Тогда он думал, что понимает его, со-чувствует ему, чувствует вместе с ним. Он всегда был душой Рощи, тем у кого собратья искали утешения и ободрения, но к настоящему пониманию приблизился только теперь. Иногда думал, что если бы Меломидиз все-таки погиб, он сам бы страдал не меньше. — Я рад, — искренне сказал Каэдинс. — Я скучаю по тебе. Меломидиз улыбнулся. Когда он долго и тяжело выздоравливал и его донимали боли, они с Каэдинсом вели бесконечные разговоры обо всем на свете. Ночью, когда внимания Каэдинса не требовала Роща и вновь пробудившиеся братья, они говорили и говорили, и Каэдинс привык ждать этих ночей, и теперь ему мучительно их не хватало. Прохладный и очень логичный, острый как кинжал, разум Меломидиза не был похож на его собственный. В долгих беседах Каэдинс отдыхал больше, чем в нескольких часах нервного, рваного сна. — Я тоже, брат мой. Но мне столько всего надо сделать. Подойди, я покажу! Каэдинс подошел к столу. На нем среди нагромождения карт и свитков было расчищено место под карту, и Меломидиз что-то размечал по ней. Вверх ногами было не очень понятно, но Каэдинс все равно смотрел на аккуратные рисунки и размашистые формулы. — Ты выглядишь уставшим, — неожиданно сказал Меломидиз. — Пробуждаются новые братья и сестры, — кивнул Каэдинс. — Им нужны дома. А Роще нужна защита. После того, что случилось с тобой, я начал разрабатывать укрепления... но это не особенно интересно. — Это очень интересно, — мягко сказал Меломидиз, облокотившись на стол. — Я буду ждать тебя по ночам. Ты можешь отдыхать здесь, если потребуется. — Я буду мешать тебе. — Ты мне не помешаешь. Меломидиз протянул руку и притянул к себе Каэдинса. У него были сильные крепкие пальцы, а губы оказались мягкими и теплыми. Каэдинс чуть не потерял от неожиданности равновесие и тоже оперся на стол руками, тут же сбил чернильницу, и по карте расплылось темное пятно. — Ты мне никогда не помешаешь.