Зов ушедших

Огонь разгорается медленно, несмело — перебегает с лучины на кору, цепляется за тонкие веточки растопки, касается бревен. Древесина трещит от мороза, не от пламени, но мало-помалу оно захватывает её, и огонь взвивается вверх, бежит бликами по снегу, освещает алтарь. Высеченная из камня росомаха щерится половиной морды — другую половину давно съело ненасытное время. Никто не верит в Росомаху, никто больше не проводит ночей, прося у могучего духа смелости, свирепости, ума. Ингвельд верит. Она кладет перед алтарем вяленое мясо и собранные в гроздь сушеные ягоды. Достает резак и обрубок древесины, и нож бегает по ней, сгоняя стружку. Из дерева медленно проглядывает оскаленная морда. Ингвельд верит, что всё это не зря. Росомаха пришла к ней, когда она была маленькой девочкой, но родители лишь покачали головами: это просто сон. Росомаха не может ни к кому прийти, давно угасло последнее племя, чтящее её, а вместе с ним истлел и дух, так же, как тлели последним огнем Сова и Орёл, Выдра и Доляк. В землях норнов выживали сильнейшие. К её ровесникам, к одному за другим, приходили Волк, Медведь, Ворон или Барс, уводили за собой, но никто больше не слышал о Росомахе, которая молча и внимательно смотрела на неё по ночам. Только Ингвельд верила, что она существует. Пламя весело облизывает дерево, но обколотая морда каменного зверя остается пустой, и не загорается и искры в уцелевшем глазу. — Я обращаюсь к тебе, мой дух, — тихо говорит Ингвельд, но Росомаха безмолвна, как и всегда. Стружка летит на снег. Пальцы Ингвельд совсем не так молоды, как когда-то, они изогнуты хворью, но их движения спокойны и точны, как в те дни, когда она ещё могла держать лук, и когда её волосы были белы, а не седы. Огонь догорает. Ингвельд осторожно ставит рядом с алтарем ещё одну деревянную фигурку, не прикасаясь к подношениям, и уходит, чтобы вернуться через несколько ночей. У неё было много имён, кроме родного. «Сумасшедшая Шаманка», «Чокнутая Росомаха», «Отшельница»... она помнила, как была свойственно молодости непреклонна, когда мать умоляла оставить её эту дурную затею, и вернуться домой. Сейчас родителей уже не было, а братья и сестры когда-то не пускали к ней своих детей — а их внуки, наверное, даже и не знают о ней. У неё не было мужа или жены, потому что ни один норн не свяжет свою жизнь с отшельницей, и не было потомков. Не в ком было зажечь отблеск того пламени, который она увидела когда-то во сне. И даже Росомаха, которой она отдала столько лет, не посещала её. Ингвельд не сердилась. Она знала, что духи бывают упрямы, но всё-таки иногда ей хотелось получить хоть какой-то знак того, что семьдесят лет её молитв не ушли в пустоту, не погасли так же, как духи исчезнувших племен. — Я не прошу многого, — говорит она, глядя в обломанную морду, — но... Она не может договорить, сказать Росомахе о своих сомнениях, и уходит с тяжелым сердцем. Путь до хижины не так уж долог, но внезапно поднимается вьюга, закрывая знакомую тропу и мир вокруг неё непроглядным белым полотном. Ингвельд успевает подумать о том, что дух разгневался на неё, увязает в быстро поднимающихся сугробах по колено, но идет. Где-то впереди, среди мельтешащего снега, сияют два огонька, и она идет к ним, надеясь найти хоть какой-то ориентир. Когда до огней остается подать рукой, буря вдруг затихает, и Ингвельд находит себя у своей хижины. На её голых руках наливаются красным полосы, как будто от удара когтями. Однажды, влекомая странным чувством, она проводит у алтаря не только день, но и ночь, и встречает тихий, ослепительно алый рассвет, затапливающий вершины гор вдалеке. Воздух прозрачный и чистый, и домой она идет легко, как в молодости, и снег почти не проваливается под ней. Дома Ингвельд ложится спать. Ей кажется, что она просыпается через минуту после того, как закрыла глаза. На полу перед ней сидит росомаха и смотрит на неё, а потом открывает пасть и говорит: — Дитя моё. — Ты пришла, — шепчет Ингвельд. Она легко встает с кровати, не чувствуя ломоты или боли, и не оборачивается на свою постель, зная, что увидит там. — Ты верила в меня, — говорит Росомаха. Сквозь её тело просвечивает пол. — Почему тебя не было так долго? — Легко идти на крик толпы, Ингвельд. Мне же остался один лишь голос. Они молчат, глядя друг на друга. — Что же теперь? — спрашивает Ингвельд, глядя на свои руки, на снова ставшие молодыми и сильными пальцы. — Ты отдала мне всё. Захочешь ли ты теперь пойти со мной? — Конечно, — отвечает Ингвельд, — конечно. Рангвальд Стальной Молот подкинул в костер веток и сел около него, разминая уставшие руки. Охота вышла доброй, но теперь предстоял неблизкий путь домой. Его друг возился неподалеку, собирая сушняк. Рангвальд вдруг заметил что-то на снегу и оживился. — Эй, Тьорн, погляди-ка! — громким шепотом сказал он, — что это там? Неужели песец? — Что за чушь? Откуда здесь взяться песцу? — ворча, Тьорн подошел ближе, и вдруг застыл. — Чтоб меня забрал мой дух... это росомаха? Белая? Росомаха сделала несколько шагов в их сторону, ступая широкими лапами. На миг Тьорну показалось, что сквозь её белую шкуру он видит снег. Он много лет не слышал ничего про дух Росомахи, и Волк в его душе вдруг приветственно завыл. Росомаха протяжно зарычала в ответ, развернулась, и легко побежала по снегу, почти не оставляя следов.