Жертвенный

Он так долго мерз, голодал и терпел боль, что забирающая его тьма приносит облегчение. Сколько там, в комнате, было человек? Сколько рук его касалось? Сколько дней он провел в цепях, и сколько еще они мыли, умащивали и иными способами готовили его тело — раскрасневшееся, чувствительное, страдающее и очистившееся — чтобы потом утопить? Несчастный не знает. С ним не разговаривали — только сказали, что скоро все закончится; он держался за эти слова и не задавал вопросов, слишком напуганный и опьяненный обжигающей жидкостью, что они вливали ему в глотку. Он все равно не имеет права задавать вопросы. Кто он? Наверное, никто. Ему сложно вспомнить: измученное тело не дает сосредоточиться, в голове словно клубится легкий дым — и темные завитки вырываются из распахнутого в крике рта. Он плачет. Поначалу слезы были горячи — настолько, что он вздрагивал, когда они бежали по щекам, но вскоре его тело совсем онемело. Холодное, вокруг все такое холодное. Металл на запястьях, камни за спиной, ледяной воздух, пальцы в перчатках, что силой раскрывают ему рот, распинают его руки и ноги, погружаются в его тело, будто толстые черви в уже мертвую плоть. О, скорей бы, пусть все закончится, как они обещали. Это последнее испытание — медленное и сокрушительное. Он выдыхает под водой до тех пор, пока из него не выходит весь воздух, пока пустота не сжимает его легкие изнутри. Он не цепляется за их руки, не сопротивляется — хотя какой-то частью сознания и хочет этого. Выдохни. Замри. У него снова текут слезы, но они мешаются с соленой морской водой — и он не знает, плачет ли от нехватки воздуха или от холода, что жалит его искореженную плоть. Соль — на раны, соль — в глаза, а когда он открывает рот, соль — на языке и в горле, сорванном от криков. Он глотает ее — потому что пуст и выжат; он жаждет заполнить себя хоть чем-то, стать тяжелым, чтобы опуститься на самое дно, подальше от этих рук. Потом приходит темнота. Чернота. Не снаружи, в воде, а у него перед глазами. Он слеп. Хорошо, это хорошо. Вода поглощает его, забирает у них. Их хватка слабеет, пальцы соскальзывают с его мокрой кожи, когда он погружается все глубже, ускользает. Он загадывает: пусть его глаза не прозреют, пусть его не коснутся со злыми намерениями, пусть его нога больше не ступит в мир людской — и его желание сбывается. *** Когда Чужой пробуждается в Бездне, он уже знает, что он такое. Здесь тихо, и он один. Если бы он по-прежнему мог плакать, он пролил бы несколько слез — в благодарность. Но в благодарность кому? Не им, не тем, кто отправил его сюда. То, что они с ним сотворили, было хуже смерти. На миг Бездну пронзает воспоминание о его боли, но память уже бледнеет, да и это всего лишь отзвук — сам он ничего не чувствует. Ничего, кроме прохладного облегчения. Время недвижно. В Бездне вообще нет времени. Всю жизнь ему приходилось сдерживаться, но здесь он наконец может отпустить себя на волю. В начале лишь малую часть себя, пока большая заново собирается воедино после того, как его разорвали на куски. Вернут ли его? Выдернут ли отсюда, чтобы снова мучить его останки? Он сам отвечает на вопросы: нет, они не сумеют. Он точно это знает — так же, как знает, что еще увидит, как оборвутся их жизни. Но не прямо сейчас. Для начала ему нужно познакомиться с этим местом — и дать ему познакомиться с собой. Раньше у него никогда не было дома, но он осознает, что необходимо сделать. Поэтому они его выбрали — не только из-за тайных знаков, что они заметили на его теле, но из-за секретов, что он знал и никому не мог рассказать. Сейчас это потаенное знание становится его жизнью — когда он раскрывается навстречу Бездне, а она просачивается в него. Пока не наступает равновесие. Он полон. Со временем развеивается даже эхо его страданий — волны идут все шире и сглаживаются, как будто произошедшее было лишь легчайшей рябью. Он открывает глаза и видит: так и было. Но помимо этого он видит и многое другое — дальше, и яснее, и глубже, чем смог бы, будь он еще жив. Он оборачивает свой бездонный взгляд на тех восьмерых, что преподнесли его Бездне, а когда они осмеливаются посмотреть в ответ, лишает их зрения. Они говорят, что любят его. Во снах он напоминает им, какую физическую форму приняла их любовь, и, когда они просыпаются от плача, шепчет им: скоро все закончится. Он лжет. Мир, как он теперь знает, полон лжецов. Еще он полон воров, насильников и убийц. Полон людей ничего не значащих и людей, которые вырываются из нищеты лишь для того, чтобы подвергнуться новым страданиям. Но мир полон и нежности — пусть ее так просто уничтожить. Он наблюдает, как старик кормит свою жену, подтирая ей подбородок, словно ребенку. А в следующий раз он видит, как три пацана пинают собаку, ломая ей все кости, пока на ее морде не вскипает кровавая пена. Что же сделать? Один из восьми, содрогаясь в постели будто от лихорадки, говорит: пожалуйста, позволь мне помочь, пожалуйста, пожалуйста. Но как? Ответ звенит в абсолютной тишине Бездны. Когда мужчина тянется к нему, Чужой выжигает на его простертой руке свою метку — и следующей же ночью мужчина ломает ноги мальчишкам, отпинавшим собаку. Пробирается в дом богача за деньгами — и оставляет половину старику и его калеке-жене. Но вторую половину забирает себе, а когда он ломает кости пацанятам, от их криков кровь приливает к его члену. Чужой ожидал другого. Но первый оказывается таким интересным, что Чужой отмечает и оставшихся семерых, даже тех, что бегут от него и прячутся, словно неразумное зверье. Некоторым он возвращает зрение — пусть и затуманенное. Другие отлично обращаются с клинком — он помнит это по собственному опыту, по узорам, что они вырезали на его теле, — и им он дарует скорость, точность и удачу. В Бездне время не имеет значения, и некоторым из них он позволяет переносить эту незначимость в реальный мир — но ненадолго. Все восемь считают, что Чужой одарил их властью. Сделал их сильнее. Теперь он больше не истязает их во снах унизительной болью, теперь он приходит с вопросами. Заглянешь к соседу, которого можно найти в постели его дочери, когда жена спит? Позволишь работорговцу сохранить его грязные деньги? А его жизнь? Первое время наблюдать интересно, но вскоре их поступки становятся неумолимо скучны. Эти же люди замучили и убили его, тогда еще человека, ради некой мистической цели. Свои ночные похождения они принимают за продолжение того ритуала. Он насмехается. Он предостерегает. А они пресмыкаются перед ним и в продиктованных им поступках ищут лишь необъяснимый таинственный смысл. Да еще способ получения телесной и материальной выгоды. Отвратительно. А потом один из отмеченных пытается убить человека, отравившего своего дедушку ради наследства, но вместо палача сам становится жертвой. Второй попадает в зубы сторожевым собакам — его разрывают на кусочки. Чужой смотрит, особое внимание обращая на то, как цепенеют от боли его грязные пальцы. Он является умирающему за миг до смерти — и видит, как из его глаз уходит жизнь. Он наблюдает с улыбкой — и она еще долго не сходит с его губ. Осталось только шестеро, есть в этом нечто неправильное — и он находит еще двоих, на этот раз женщин. Любовниц. Он хочет вспомнить, каково это — любить, но глядя на них, осознает, что никогда не знал этого чувства на самом деле. Но он учится. Они, эти двое, творят невероятные вещи с помощью его меток, но потом и их разрывают на части. Значит, еще двое. Один из оставшихся кончает жизнь самоубийством. Теперь недостает троих — их всегда должно быть восемь. А годы все утекают. Когда умирает последний из тех, кто топил его, какая-то часть Чужого обретает свободу. В ту ночь он слышит, как поют киты — Бездна полнится звуками их песни. Тишина больше не нужна. А еще Бездна полнится осколками реальности — их тем больше, чем дольше он наблюдает. Пустота тоже больше не нужна. Красивые вещи и уродливые вещи — но всегда с каким-то изъяном, потому что изъяны свойственны всему сущему. В любом сердце можно найти тьму. Чужому интересен каждый отмеченный. И каждый его разочаровывает. *** — Здравствуй, Корво, — говорит Чужой; взирающие на него глаза напоминают ему о том, кем он был когда-то. *** — Найди меня, Корво, — говорит Чужой, и Корво находит. Как позже находит святилища, с невероятной одержимостью — Чужой назвал бы ее фанатизмом, если бы не понимал: они для Корво не цель, а лишь средство. Ему нужны только руны — чтобы стать сильнее. Чтобы спасти Эмили. Но иногда Корво медлит. Проводит рукой по окутанному пурпурным бархатом алтарю. Тянется за руной лишь спустя несколько бесконечно долгих секунд. И остается, даже когда Чужой исчезает. *** — Ты меня очаровываешь, — говорит Чужой, и ему кажется, что Корво дрожит. *** В мире нет доброты, но в Корво ее много. Он старается помочь, он удерживает свою руку, он мучается от бессмысленного чувства вины. И каким-то образом он спасает ту, о которой заботится больше жизни, сумев не предать свою суть. Чужой тщательно рассматривает каждый совершенный им выбор, и темные воды Бездны вокруг начинают колебаться. Тысячелетиями он тонул, но вот Корво совершает нечто непредсказуемое — и Чужой вздыхает, и еще раз, еще, с каждым разом, когда Корво — непредсказуемо — проявляет милость к врагам своим. Этого он ждал. *** — Прощай, Корво, — говорит Чужой в конце. Но Корво отвечает: — Нет. Нет? Корво прикасается к нему — без жестокости. Чужому нелегко сдержать желание ударить. Нелегко расслабиться. Но Чужой справляется — несмотря на почти забытые уроки из своей короткой жизни и на последовавшие тысячелетия скуки. Он справляется. Ведь Корво особенный. — Правда? — спрашивает Корво. У него хриплый, полный нежности голос. Да, нежность так легко уничтожить — но здесь и сейчас она уцелеет. В касаниях рук Корво и, когда он подходит ближе, в касаниях его губ. Бездна поет, и Корво отстраняется, пытается зажать уши, чтобы не слышать этот жуткий звук. Ради него Чужой замолкает и притягивает его обратно, внезапно будто оголодавший и пустой — когда еще миг назад был так полон. Сердце, что он дал Корво, вылепленное его собственными руками, бьется все чаще. Нет, это не Сердце — но его сердце. Внезапно пробудившись, оно причиняет невыразимую боль, сжимается точно так, как он помнит — даже спустя неисчислимые годы. Вся его кожа горит, когда Корво скользит по ней ладонями. Нежно, так нежно — обнажая старые раны и тут же излечивая их. Ты прекрасен, Корво. В ответ Корво целует его. Чужой не знает последствий своей материализации во плоти. Станет ли он теперь слабее? Лишится ли мира, который полюбил? Нет. Но какой именно мир он любит? Бездну — или мир, в котором Корво прижимает его к своему телу? Оба этих мира. Он попрощался, привыкнув к необходимости лжи, — но не смог отпустить Корво. Он снова полон — это Корво наполнил его. К этому они стремились, понимает он: те, кто обратил его в ничто, отмеченные, что гнались за силой, почитатели, что приползали к нему на коленях. О нет, они же делали все неправильно. Корво показывает ему, как надо, занимаясь с ним любовью в ярко-голубом безвременьи — и Чужому кажется, он вот-вот снова перестанет быть собой. Но кем же он станет — теперь?