Выживание

Корабля с водой нет уже второй месяц. Каждое утро те, кто еще может ходить, собираются рядом с колодцем, надеясь на чудо. Каждое утро мы расходимся обратно, в раскаленные от жара дома, с пустыми пузатыми бутылками. Город понемногу умирает. Раньше трупы собирали и хоронили добровольцы, но сейчас оставлять свои семьи без присмотра опасно, потому близ стен нередко можно увидеть облепленные мухами тела с копошащимися в пустых глазницах жирными белыми червями. Рядом с ними часто возятся дети. Они собирают этих червей и жадно глотают не жуя; раздирают гнилую плоть на куски, высасывая из нее отвратительно пахнущую желтую жидкость. Большинству ребятишек на вид не дашь и восьми, но они дерутся за добычу, как стаи бродячих животных, и я не могу не думать о том, как на самом деле умерли их родители. Марика совсем ослабла. Она лежит, свернувшись клубком, на неприбранной постели, кожа да кости — еды у нас в изобилии, но вяленое мясо и черствый хлеб без воды не помогут. Мама ушла за помощью вместе с десятком городских, еще когда общая цистерна была заполнена на треть. Ушла и оставила меня за старшую. — Колодец?.. Ее голос ломкий и сухой, как выгоревшая трава на лугах за городом. Первое время мне удавалось найти дикие яблоки, тщедушные, сморщенные, но достаточно сочные для того, чтобы насытить нас. Теперь деревца превратились в скелеты, тянущие тонкие ветки к раскаленному солнцу. — Пустой, дорогая, — я мягко касаюсь ее щеки, через силу развожу потрескавшиеся до крови губы в подобии улыбки и вдохновенно лгу: — Но сегодня прилетел ваншип. Пилот говорит, что они всего в двух днях пути. Глаза моей сестренки загораются знакомым радостным блеском. Она верит мне каждый раз, когда я изобретаю очередную историю, — верит потому, что это единственное, что она может сделать, чтобы не сойти с ума от жажды. Даже когда я отвела за сарай нашего старого пса Гая и вернулась обратно с нацеженной в ведро кровью, она послушно пила ее, удивляясь, как я сумела догадаться сходить к мяснику. — Это же хорошо, да? — на ее лице появляется мечтательное выражение, а горло двигается так, будто бы она глотает несуществующую слюну. — Они привезут воду, прохладную, чистую… Воду и маму. — Конечно, милая. На вторую неделю безводья нам несказанно повезло. Всего в двух домах от нашего жила бабушка Кельц, тихая старушка со своим небольшим хозяйством и отличными самодельными леденцами. Марика бегала к ней на выходных за сладостями и занимательными историями, я же в основном приходила менять яйца на молоко и сыр. В ту памятную ночь мы услышали крики из ее небольшой усадьбы и спрятались у себя в подвале, вооружившись самыми тяжелыми мамиными сковородками — две до смерти перепуганные девочки против неизвестного убийцы. Из укрытия мы выбрались только ближе к полудню, и тогда же я решилась сходить на разведку в злополучный дом. Бабушку Кельц я нашла на кухонном столе рядом с разделочным ножом. Ее горло было вспорото — кем бы ни был ночной визитер, его явно больше интересовала ее кровь, чем жесткое мясо. Прикрыв глаза старушке двумя монетками, я на всякий случай обошла три разгромленных комнаты на цыпочках — и лишь после этого приступила к поиску. Наша соседка была крайне предусмотрительной женщиной, а это значило лишь одно: у нее должен, нет, обязан быть запас воды. Методичное простукивание стен и пола дало плоды, когда я уже была готова в отчаянии бросить свою затею. Наловчиться и сдвинуть с места тяжелую доску мне удалось не сразу, но мои усилия были вознаграждены сторицей — высокая, плотно закупоренная бутыль с самой дешевой водой, тогда показавшейся мне прозрачней и слаще всего, что подают к столу в богатых семьях. Я перенесла это богатство к нам, едва стемнело, и еще две недели мы с Марикой жили, не беспокоясь о завтрашнем дне. Я и не заметила, как задремала, полуобняв хрупкие плечи сестры. Сквозь щель между сдвинутыми вместе плотными шторами не пробивался свет, а воздух пах разложением и ночной прохладой. Я поднялась, опираясь рукой об изголовье кровати, и прислушалась, силясь поймать тот звук, который разбудил меня. Затуманенному жаждой и усталостью сознанию понадобилось некоторое время для того, чтобы отыскать среди звуков полумертвого города лишнее. Монотонный гул, похожий на шум, издаваемый машинами… похожий на… мотор! От неожиданности у меня подкосились ноги, и я рухнула обратно на кровать, тормоша Марику. — Дорогая, слышишь? Ты слышишь? — она сонно моргнула и кивнула, удобно устраиваясь у меня на коленях. — Они прилетели! Они не забыли о нас! В ответ моя милая, маленькая сестренка лишь крепко сжала мою ладонь в своей и вновь засопела, а я… я зажмурилась, сглатывая несуществующую слюну и представляя вкус воды. Такой холодной. Такой сладкой.