Белая волчья ягода

В небо вой, ну же, будь со мной Только друг друга не слышим мы

Кенсу торопливо собирал с пола рассыпавшиеся травы, закрывая нос одной рукой, потому что от тяжелого запаха уже начинала кружиться голова, а приоткрытое маленькое окошко нисколько не помогало. Время клонилось к вечеру, и вскоре к нему должны были прийти, что заставляло юношу небрежно сгребать остатки трав под тумбы и столы, чтобы их не было видно с порога. Отряхнув руки, он достал небольшую соломенную корзину, в которой ему в прошлом месяце приносили овощи, осознавая, какой из этого выйдет скандал, но ничего более подходящего под рукой не оказалось. Вскоре в дверь постучали, и она открылась, пока Кенсу доставал последние баночки. На пороге стоял пожилой мужчина с хмурым тяжелым взглядом, который опасливо оглядывал дом, бросая короткие подозрительные взгляды на дверь, которая, казалось, открылась сама по себе. — Минуту, сейчас все соберу. Сколько в этот раз? — Семь, — последовал сухой ответ. — В прошлом месяце было девять, — озадаченно ответил Кенсу, держа в руках две лишние баночки. — Похоронили, — нехотя ответил мужчина, отворачиваясь. Юноша кивнул, даже не пытаясь изобразить на лице сожаление, потому что к этим людям он не чувствовал, ровным счетом, ничего, и то, что сегодня послали самого слабого, говорило не в пользу жителей. — Что будет с домами? — Тебе их не видать, — слишком резко ответил старик, выхватывая корзину из чужих рук. — Овощи принесут в конце недели. «Надеюсь, к тому моменту ты не сможешь ничего найти в лесу и умрешь от обезвоживания», — вторил скрипучий голос мысленно, пока Кенсу насмешливо улыбался, провожая старика до низкого заборчика, который продолжал коситься в сторону, но стоять на месте, потому что разбирать его было более хлопотно. Сухо не попросить, а сам До был для этого слишком слаб. — Хорошо, — бросил Кенсу вслед уходящему человеку, закрывая за собой дверь и выгребая рассыпавшиеся травы, думая, как их теперь лучше применить. В мазь от болей, что он варил для жителей селения, она не подойдет, будет слишком сильно жечь, в чем, конечно, обвинят Кенсу, в очередной раз назвав его ведьмаком, дитем демона и околдованным, да еще и дом подожгут. А До жизнь любил, хоть она у него и не задалась с самого рождения, словно слабого здоровья, проблем с сердцем и хрупких костей ему было мало. Так еще и глаза были мутного фиолетового цвета, от которого жители шугались, считая признаком порчи и связью с нечистой силой, да и заклеймили новорожденного мальчика проклятым. Как только в лес на съедение волкам не бросили. Кенсу не обращал на злобные речи жителей внимания, продолжая варить мази и снадобья, наслаждаясь своим уединением и небольшим домиком у окраины селения, который выходил на лес с собственным уголком. Местные соваться на территорию «колдуна» боялись и обходили ее пятой дорогой, продолжая издалека бросаться проклятиями и оскорблениями, да все равно каждый месяц приходили за мазью, единственным, что хоть и опасались брать из рук До, но жить уже не могли, потому что почти все жители испытывали сильные боли в ногах от тяжелой работы. Кенсу никогда им не сочувствовал, смотрел в их полные ярости глаза и протягивал мазь, зная, что она и половине жителей уже не помогает, а от других средств те категорически отказывались. До было все равно, ему меньше хлопот, потому что некоторые травы найти было сложно, да еще и момент подгадать надо. И, порой, Кенсу становилось смешно, как жители губят себя из-за собственного упрямства. Он, конечно, не целитель Божий, но облегчить боли был способен, а мазь всего лишь притупляла ее, да ничего не лечила, лишь создавала временную видимость облегчения. До сгребает травы, перекладывая их на стол и доставая из ящика новую нить, чтобы их перевязать, как последняя ступенька лестницы неприятно скрипит, извещая о том, что Сухо проснулся. — Доброе утро, — не оборачиваясь, говорит Кенсу. — Видел, как старик уходил. Жить ему месяц осталось, вот и послали. — Знаю, они всегда стариков отправляют, которые еле на ногах стоят, потому что я их души не заберу, слишком немощные, а до молодых руки не дотягиваются. Сухо посмеивается, заинтересованно глядя на поломанные травы, пыль от которых до сих пор кружит в воздухе, заставляя мальчика чихать и недовольно щурить глаза. — Неужто он такой погром устроил? — Нет, он так у двери и застыл, когда ты ее открыл. — Извини, жители снова будут кричать. — Они этим только и занимаются, — отмахнулся Кенсу. — Всю неделю будут спорить о том, какие мне овощи отдать и кто их понесет. — Тот старик уже не дойдет. — Мази меньше взял. Видел, чтобы кого-нибудь хоронили? — Нет. — Снова за свое, думают, если будут у меня меньше мази брать, я сам уйду. — Только они первые и упадут, без ног останутся. — Я ценю их упрямство, они и в прошлом году так делали. Пытались уменьшить количество расходуемой мази, чтобы привыкнуть справляться с болями без нее, да прибежали чуть ли не всем селением через три месяца. — Глупые они все, ты бы и помочь им мог. — Значит, им это не нужно. — Так что там с похоронами? — Сказал, что двое умерли, когда я спросил, почему не девять банок берут. — Не соврал, — усмехнулся Сухо, садясь на стол, перебирая руками травы и покачивая в такт своим словам ногами. — Видел нескольких жителей, что скоро слягут. А к тебе никто и не пойдет. Кенсу не отвечает, проверяя снадобья. — Помочь? — Нет, нужно будет только завтра за ягодами сходить. — Я могу. — Сухо, сколько раз говорить, что тебе в лес лучше не соваться одному. — Да что со мной теперь-то станет? — Волки чувствуют… — Они в этих краях уже несколько лет не появлялись, и сколько раз ты в лес ходил, никто не воет. — Не спорь попусту, все равно не пущу. — Давай хоть травы развешу, не люблю без дела сидеть. — Спасибо. Кенсу протянул руку, чувствуя, как по ней пробежал холодок, и вернулся к своим делам, слыша тихий шорох за спиной и усиливающийся аромат, когда Сухо брал в руки ту или иную связку. До не знал, почему травы выбрасывают запах, но, порой, это было приятно, потому что Кенсу так мог избавиться от частой головной боли или же наоборот, отогнать от своего дома любопытных. — Только с дверьми больше не играйся. — Он ничего не понял. — Ты его глаз не видел, он и с нестерпимой болью готов был бежать, как можно дальше. — За кого они вообще тебя принимают? — Я все проклятия и беды притягиваю, бесов глазами созываю. Сухо звонко рассмеялся. — Своим хмурым взглядом ты их скорее всех распугаешь. Кенсу улыбается, губы поддаются с трудом, потому что юноша уже и забыл, что это такое, но продолжает кривить рот, оборачиваясь, чтобы мальчик оценил его старания. За спиной пустая комната, но травы продолжают шуршать, а в воздухе до сих пор слышатся отголоски смеха. Сухо довольно щурится и улыбается еще шире, показывая, как надо. До несколько раз моргает, чтобы лучше увидеть фигуру мальчика, и кивает, как послушный ученик, улыбаясь вновь под одобрительный смех своего юного помощника. - Кенсу просыпается до восхода солнца, набрасывая на плечи плотный плащ, чтобы холодный ветер не помешал ему, позади копошится сонный Сухо, доставая корзины и шлепая босыми ногами по влажной траве, даже не морщась. А До наоборот, плотнее кутается в ткань, пряча ладони на груди, периодически выдыхая на них. До леса идти недалеко, да и ягоды растут поблизости, Сухо сам их собрать может, только Кенсу все равно уверен, что его могут поймать волки, тот же еще совсем мальчишка, десять лет минуло, когда он к «ведьмаку» попал. Поглядывает на мальчика краем глаза, пока рыбу в сети ловит, да ловушки проверяет. Мяса ему почти не достается, если только жители небольшой кусочек принесут, но предпочитают откупаться овощами с подгнившими боками. Сухо постоянно ворчит, говорит об их неблагодарности, а Кенсу согласен и на это. Он слишком худой и слабый, быстро устает, да все равно нужно в лес ходить, чтобы было, что в рот вечером положить. Уходит он всегда рано, пока жители спят, и возвращается со звоном колокола, по которому мужчины на охоту уходят, а женщины в поля. Охотники всех животных от уголка Кенсу отвадили, отловили последнего зайца, благо пруд оставили, да от мелкой рыбешки из него толку почти никакого. Плотные настойки из трав еще спасают, после них есть не так хочется. Сухо все порывается в селение сходить, еду взять, да Кенсу не позволяет, говорит, что это нечестно, и он уже привык так жить. Ягоды ему нравятся, только много собирать нужно, а у До всего пара часов до звона колокола, вот и приходится уходить с полупустыми корзинами. На пару дней хватает. Кенсу раздвигает ногой высокую траву, показывая Сухо, какие ягоды и травы нужно собрать, мальчишка дуется, говорит, что давно запомнил, да все равно приносит ему ядовитый вороний глаз, с листьями которого слишком много хлопот, и До не любит его использовать. — Не собирай черные ягоды, они здесь все ядовиты, — повторяет Кенсу, проверяя корзинку мальчика. — Но… Вороний глаз не ягода, — озадаченно отвечает Сухо, пытаясь вспомнить, не спутал ли его с другим растением. — Так что же ты продолжаешь его рвать? — Не так уж он и плох на вкус. — И мне предлагаешь его съесть? — сердито спрашивает Кенсу. — Нет. — Вот и не капризничай, а рви побольше ягод, которые помогут нам перезимовать, снова ведь будешь у меня их таскать. — Они сладкие, — улыбается Сухо, показывая До горсть красных ягод, на которые лекарь согласно кивает, а мальчишка проглатывает их все разом, щурясь от удовольствия. Для Кенсу они все на один вкус, да у Сухо чутье намного лучше, он и с травами ему помогает, когда те рассыпаются, и До не может их по запаху отличить. Мальчишка все посмеивается, говорит, лекарь не знает, как травы пахнут, а настойки варить продолжает. Кенсу хмурится и отмахивается от надоедливого сорванца, а тот в качестве извинения дом убирает, потому что До нужно себя беречь. Домой они возвращаются еще до звона колокола и Кенсу позволяет себе немного поспать, пока улица не наполняется гулкими голосами женщин и криками мужчин, что поторапливают стариков, те тоже в поле ходят. Не будет кто-то работать, зерна на зиму не хватит, начнет народ чахнуть. А к вечеру Сухо приносит весть о том, что в поле двое упали, Кенсу благодарит мальчика и плотнее закрывает маленькое окошко, чтобы внутрь не попал тошнотворный запах погребения. Жители всегда жгут тела возле его дома, потому дым просачивается через все щели, которые приходится закрывать влажной тканью, но До видит, как черный туман клубится вокруг его жилища и морщится от отвращения. — Они слишком много себе позволяют, — недовольно говорит Сухо, не надеясь получить ответ, потому что Кенсу всегда хмурится и отмалчивается, да только мальчик видит, как в обиде поджимаются чужие губы, и ему жаль Кенсу. Он хороший, приютил, несмотря на то, что жители и так гнобят его и ждут повода выгнать или умертвить. Знают, что у До слабое здоровье и ни одна настойка ему не поможет, да продолжают говорить, что из него дьявол силы вытягивает. К концу недели обещанных овощей не приносят. Кенсу, хоть и не признается, но ждал жителей, каждый вечер на крыльцо выходил и смотрел в сторону селения, а Сухо возле него плачет от обиды. До нежно гладит его по голове и говорит, что будет задерживаться в лесу, ничего ему жители не сделают, если он не вернется в дом до колокола, только мальчик знает, что еще как сделают. Он видел это лишь раз, когда только появился у Кенсу, тогда До днем вышел в лес, где его и увидели охотники. Гнали прочь криками и палками, несколько раз ружьями по ногам ударили, синяки неделю не сходили, и Кенсу было тяжело ходить. После этого Сухо и решил остаться, защитить лекаря, с домом помочь, До всегда запрещал ему волновать жителей, говорил, что зло в душе ни к чему хорошему не приведет. Морозы подбирались все ближе, Кенсу начал сильно кашлять, но продолжал ходить в лес, потому что вскоре последние ягоды скроет снегом, а запасов на зиму так и не было. Сухо не отходил от него ни на шаг, чаще молча и низко склонив голову. В один из дней До слег окончательно, поднялся жар и настойки не помогали, юноша похудел еще сильнее, на руках проступали фиолетовые вены, которые приводили Сухо в ужас. Пока Кенсу спал, мальчик выбрался из дома, плотно закрыв за собой дверь, чтобы холодный воздух не разбудил лекаря. Тот, порой, не замечал Сухо, пока он не подходил совсем близко, но мальчика и так отругают, не хотелось бы заставлять До выходить в селение, чтобы найти его. Деревня была пуста, лишь несколько совсем маленьких детей и глубоких стариков сидели возле домов, перетирая собранные ягоды. Дойдя до дома Главы, мальчик оглянулся, хоть и знал, что на него никто не обратит внимания, но все равно чувствовал волнение и оно его даже радовало, все-таки многие из чувств притупились, и Сухо был не так эмоционален, как несколько лет назад, когда только пришел к Кенсу. В одной из комнат были собраны все зимние запасы, которые Сухо начал поспешно складывать в приготовленный мешок: немного зерна, жители его пропажи и не заметят, несколько кусочков мяса, которое Кенсу последний раз ел прошлой зимой, и обещанные овощи, выбрав самые лучшие, а Главе оставил побольше гнили, чтобы сам ей давился. Довольный своей работой, мальчик забросил мешок на спину, прогибаясь под его весом, этого должно хватить на два месяца, Кенсу привык есть мало. Сухо хотелось его порадовать и перед выходом прихватил несколько связок неизвестных ему трав, которые не росли там, где До позволялось ходить. Пахли они приятно, и мальчик невольно улыбнулся, на несколько мгновений от удовольствия закрывая глаза. Когда Сухо вернулся, Кенсу все еще дремал. Его дыхание было неровным, но жар немного спал, и До больше не беспокоили плохие сны. Мальчик начал раскладывать еду, поставив небольшой горшок на огонь, чтобы приготовить легкий суп из овощей, которые потом можно будет помять и есть, как пюре, в которое Кенсу любил добавлять немного масла. Уж его у них было в избытке. До пришел в себя ближе к вечеру, ведомый вкусным запахом, от которого свело живот, а во рту появился противный привкус желчи. — Тебе лучше? — поинтересовался Сухо, ставя перед Кенсу доверху наполненную тарелку. — Да, спасибо. А что это? — Суп, тебе нужно съесть хотя бы половину, иначе завтра будет встать сложнее. — Он с овощами? — Да, жители все-таки оставили перед домом корзинку. — Врешь. — Кенсу… — Говорил же я тебе не ходить в селение, что подумают жители, когда увидят мешок в воздухе? — Они и так считают тебя повязанным с бесом и ничем не помогают, а выгнать побоятся. — Это все, что ты принес? Мальчик поджал губы, обиженно глядя на старшего. — Я же для тебя стараюсь. Кенсу подскочил в места, начиная раскрывать все шкафы, переворачивая многочисленные баночки и мешочки, за которыми находились другие, наполненные то зерном, то ягодами. — Еще есть немного мяса, — тихо произнес Сухо, вжимая голову в плечи, когда До сердито глянул на него, выгребая из шкафов все, чего там не было еще утром. — Они и не заметят! — оправдывался мальчик. — Ты не видел, сколько они в этом году собрали. Но в противовес его словам с улицы донесся грохот и недовольный крик жителей, которые посылали на «ведьмака» все проклятия и беды Богов, чтобы его молния прямо на месте разразила. В окошко прилетел первый камень, оставляя на нем трещину. Еще несколько маленьких бились безуспешно о стекло, пока кто-то не начал бить по нему крупной палкой. Стекло не выдержало и осыпалось на пол, впуская в дом холодный ветер, заставляющий связки трав беспокойно метаться в стороны. — Вор! — Отрубить тебе руки мало! — В мазь яд подмешиваешь, на этой неделе пятеро в поле слегли! — Сами виноваты, — вторил им крик Сухо, который никто не слышал. На улице собиралась буря, а жители все бесновались, не обращая внимания ни на порывы ветра, ни на начавшийся дождь, что заливал пол дома Кенсу, распространяя по нему запах влажной древесины. — Я прикрою чем-нибудь окно, — хмуро сказал Сухо, выглядывая на улицу, где собралась бушующая толпа, всплескивая руками, кто-то предлагал поджечь дом. Обернувшись, посмотрев на Кенсу, который убирал травы, чтобы те не спутались, и суетился возле шкафов, пряча все обратно, Сухо нахмурился сильнее. Протянув руку, чтобы она оказалась на улице, мальчик сжал ее в кулак. Вода, что стояла в ведрах возле дома начала подниматься неровными бороздами, гремя о металлические стенки. Люди перестали кричать, ища источник шума, а в это время вода поднялась до окошка, у которого стоял Сухо, кружа возле жителей, пугая их до побеления лица и спутанных молитв. — Демон! — кричали женщины. — Бесов на нас натравил, — вторил им вой стариков, которые до этого стучали палками по дому. Кенсу обернулся на шум, видя ярко-голубые глаза мальчика и его насмешливую улыбку, а возле души появилось небольшое черное пятнышко, похожее на огонек, что неровно колыхался из стороны в сторону, словно не знал, с какой стороны подступиться. До задрожал, опасливо подходя ближе и кладя руку на чужое плечо, которое было таким холодным, что пальцы лекаря стало пощипывать. — Сухо, они ушли. — Но вернутся же, вернутся? — спросил мальчик, глядя потерянными глазами на улицу, в темноте которой сверкали потухающие огоньки факелов. — Не думаю. И еду простят, все простят, ты только больше не пугай их. — Я? Я хотел только окно прикрыть. — Да, конечно. Нужно найти доски, чтобы заколотить его. Холода близко. — Ах, сейчас все принесу! — улыбнулся мальчик, спускаясь в погреб, не видя хмурого взгляда старшего. Кенсу выглянул в окошко, протирая глаза от крупных дождевых капель. Вода в ведрах продолжала рябить, и До показалось, что ее цвет изменился, но на улице было слишком темно, поэтому До списал все на ухудшившееся зрение, что волновало его все сильнее. Если так и будет продолжаться, вскоре он не сможет самостоятельно ходить в лес. - Закрыв окно, Сухо вновь спустился в погреб, прячась так от усталого взгляда Кенсу, у которого не осталось сил на споры. Перебирая по привычке травы, До услышал удушающе-приторный запах, которого раньше не заметил за волнениями. Кенсу неторопливо обходил комнату, втягивая воздух, пытаясь понять, откуда исходит аромат. Достав мешочки, принесенные Сухо, До закашлялся, когда запах окружил его плотным облаком, не давая свободно вздохнуть. Пришлось приоткрыть дверь, игнорируя пробирающий до костей холод. На ткани лежало несколько веточек с круглыми белыми соцветиями, лепестки которых были еще мягкими и нежными на ощупь, словно по коже скользил бархат. Кенсу поднес руку к лицу, замечая на коже небольшие покраснения, и услышал все такой же сладкий запах, но с горькими нотками, от которых кружилась голова. До лишь несколько раз видел это растение, но никогда не трогал, потому что в лесу росло много трав и ягод, что люди называли волчьими и никогда их не срывали, беря лишь то, что им положено. Кенсу плотно перевязал мешочек, кладя его в отдельный ящик, а рядом насыпав несколько нейтральных трав, чтобы те немного перебивали запах, что засел в голове, и юноше казалось, что он везде, окружает мутной дымкой под цвет его глаз, заставляя забыть обо всем. - Вскоре улицы запорошило снегом и Кенсу с Сухо приходилось выходить еще затемно, чтобы собрать как можно больше трав и ягод, потому что зима обещала быть суровой. Жители продолжали коситься, но к дому лекаря больше не подходили, лишь в след шипели проклятия, когда сталкивались с ним взглядами. Сухо продолжал приносить из леса непонятные травы, применения которым Кенсу не знал, убеждая старшего, что они ему потребуются. До пытался спорить, но мальчишка оказался упрямее и после каждого похода в лес в корзинке оказывались небольшие пучки новых растений, которые Кенсу обещал себе убрать подальше, чтобы не мешали. Сухо убегал все дальше, заставляя Кенсу идти за собой глубже в лес, где До никогда не решался собирать травы. Пусть его и считали колдуном, но леса и его жителей он опасался, Сухо улыбался, говоря, что защитит его, и обрывал нетронутые кусты ягод, горстями засыпая корзины. Кенсу был благодарен, потому что за неделю они набрали достаточно для того, чтобы протянуть до осени, но Сухо и здесь заупрямился. Все говорил, что До сильно похудел и мальчишка проследит за тем, чтобы зимой лекарь питался достаточно, а не падал, как в прошлом году. Бурый волк прищурил свои черные глаза, глядя на наглого юнца, что решился перечить ему и смело заявил о том, что сможет отстоять свое право. Спорить со старшими было подобно смерти, потому что кто бы ни проиграл, на его плечи ляжет позор слабого волка. Юнец с белой шерстью рычал, обнажая клыки, и прижимался к земле, готовясь к прыжку. Старший же наоборот, спокойно обходил его, насмехаясь. В толпе, собравшейся этим утром на площади, слышались короткие смешки, что заставляли белого волка рычать громче и водить лапой по влажной от растаявшего снега земле, пачкая красивую шерсть. Альфы смотрели на юного волка осуждающе, а омеги заинтересованно, прикрывая улыбки и перешептываясь о том, сможет ли волк удержать свое место или же встанет подле них, приняв на себя обязанность деторождения. Старший волк рыкнул, отчего жители боязно притихли, отходя немного дальше, чтобы их не задело. Белый волк, ощетинившись, прыгнул вперед, хватая старшего за ухо, прокусывая его, и тянул вперед, пытаясь повались. Бурый сощурил темные глаза, прижимая хвост к телу и, извернувшись, попытался схватить младшего за лапу, но тот вовремя отскочил, оставляя на земле несколько алых капель чужой крови. Мех возле рта приобрел мутный розовый цвет, который волки считали цветом порченного мяса и бросали добычу в лесу, если им такая попадалась. Старший волк прыгнул следом, ударяя тяжелой лапой по белой морде, оставляя несколько борозд возле глаза. Юнец завыл, ударяя в ответ, но не попадая, отчего оступился и пригнулся, стараясь не упасть, что означало поражение. Старший сразу навалился сверху, кусая бок, оставляя под шерстью небольшие следы от зубов, не прокусывая до крови, показывая свое милосердие. Юнец ощетинился, рыча, чтобы его не жалели и не смели считать слабым, изворачиваясь и кусая старшего за переднюю лапу, сжимая пасть так сильно, что над площадью раздался неприятный хруст. Бурый волк завыл, отталкивая от себя младшего, и тот оставил на земле глубокие борозды от когтей, морщась от неприятного жжения возле глаза и боли в сломанном ребре. Старший прижался к земле, двигаясь плавно и аккуратно, выискивая момент, чтобы наброситься на белого волка, вновь сжать бок и, наслаждаясь жалобным воем, бросить в грязь. Юнец встрепенулся, шерсть встала дыбом, когда сзади его схватили за заднюю лапу, а на ухе и боку сошлись чьи-то зубы. Белый волк зарычал, пытаясь избавиться от альф, что решили провести суд, не дав закончить честный бой на право силы, который признавал сильнейшего и давал ему право голоса при принятии решений. Глаза трех альф смеялись, пока старший волк спокойно распрямился, уходя в сторону своего дома. За ним последовали остальные жители, не желая смотреть на наказание наглого юнца, что перед зимой, в трудные для стаи времена, решил показать клыки. Кенсу накрыл третью за сегодня корзину тканью, чтобы ягоды не выпали по дороге обратно. Сухо сидел чуть поодаль, обрывая травы и складывая их в тканевую сумку, висящую на шее, когда птицы взмахнули темными крыльями, казалось, закрывая тусклое солнце, и под громкое карканье разлетелись, когда по лесу пронесся вой. Юноши вздрогнули, поднимая головы и всматриваясь в лес, что замер в ожидании бури. До очнулся первым, хватая Сухо за сумку и утягивая за собой, игнорируя недовольство. — Мне осталось немного, нужно собрать. Сегодня же последний день. — Нет, мы возвращаемся! — испуганно отвечал Кенсу, переходя на шепот. — У нас нет этих трав, я вчера проверял. — Не важно. Ягод много. — Ягоды не помогут тебе при кашле, стоит еще немного похолодать, как ты снова заболеешь, и будешь задыхаться. — Я не… — Я знаю, я каждый год это наблюдаю! Сухо наклонил голову, скидывая с себя сумку и силуэт мальчика начал пропадать. Кенсу протер глаза, думая, что это вновь капризы зрения, но мальчика уже нигде не было. — Сухо? — тихо, опасливо оглядываясь по сторонам. — Сухо, вернись… в лесу волки, — потерянно прошептал До. - Мальчик бежал, не оглядываясь, чтобы не видеть огорченного лица Кенсу. Пусть потом ругает или вовсе с ним не разговаривает, но Сухо должен собрать травы, из которых До делает себе настойку от кашля. У мальчика все еще стояло перед глазами изможденное бледное лицо с измученными глазами и алыми от капелек крови губами, которые Кенсу поспешно вытирал, уже не пытаясь привычно улыбнуться, потому что не было сил. И стоило ему сделать один глоток, как юноша сгибался от боли в груди и задыхался от частого кашля, а плотный воздух впитывал в себя кислый запах разлившейся настойки, и так продолжалось всю зиму, потому что трав не хватало и лекарство приходилось разводить, чтобы растянуть до весны. Так Кенсу мог хотя бы спать спокойно несколько часов. Сухо, не заботясь о руках, рвал траву с корнями, складывая на рубашку. Рядом раздался хруст веток и жалобный скулеж, от которого мальчик испуганно замер, оглядываясь, пока кусты прямо перед ним не раздвинулись, показывая израненного человека, который с трудом стоял на ногах. Смуглый юноша тяжело дышал, опираясь на тонкие ветки кустов, что прогибались под его весом и ломались, отчего незнакомец постоянно заваливался вперед, пока не упал на землю, не шевелясь. Сухо, у ног которого лежал человек, перестал дышать, испуганно округлив глаза, не зная, как ему стоит поступить. Он словно прирос к месту, боясь сделать шаг назад, хоть и был готов бежать обратно к Кенсу с громкими криками и мольбами о том, чтобы ему простили проказы и пустили в дом, где всегда было тепло и приятно пахло травами и кислыми настойками. Но незнакомец приподнял голову, прищуривая темные глаза, озираясь по сторонам и втягивая носом воздух, после чего нахмурился. — Кто-то есть, — утвердительно произнес незнакомец, глядя прямо на Сухо, отчего у мальчика сердце замерло, пока он не вспомнил, что люди не могут его видеть. Человек вновь застонал, опуская голову обратно. Он весь дрожал, а его тело было покрыто кровоточащими глубокими укусами, и Сухо невольно восхитился тем, что незнакомец в таком состоянии смог дойти почти до поселения. Мальчик наконец смог сделать несколько шагов назад, не сводя взгляда с незнакомца, после чего быстро обернулся назад, но Кенсу в лесу уже не было, а где-то вдалеке звучал колокол. Нахмурившись, Сухо растерянно посмотрел на незнакомца, которого нельзя было в такой холод оставлять на улице, да еще и раненного. Даже если жители селения увидят его, близко не подойдут, подумают, что его Кенсу ранил. Мальчик осторожно обошел парня, который пытался подняться на ноги, но, спустя несколько минут усилий, у него получилось лишь приподняться на локтях. Он старался ползти вперед, кажется, видя дым из дома Кенсу, который принялся за завтрак. Сухо стало жалко незнакомца и он, собрав капельки крови с его тела, растянул их в тонкую нить, что алой дорожкой указывала вперед, ведя человека прямо к дому Кенсу. Незнакомец удивленно замер, всматриваясь в путеводную нить из собственной крови, но ему было слишком больно, чтобы задумываться об этом, и он пополз вперед, думая о том, что примет любую судьбу. Если над ним решили подшутить злые духи, что ведут его к погибели, так тому и быть, все равно он долго не протянет, так зачем цепляться за жалкие крохи жизни в изувеченном теле. Специально не стали добивать, чтобы умирал на холодной земле медленно, раздумывая над тем, что этого не было бы, не пойди он против Главы. Деревья становились реже, словно расступаясь перед человеком, хоть сухие ветки и царапали кожу, казалось, не оставив на ней живого места, но, увидев впереди небольшой домик, юноша выдохнул. В сердце вновь вспыхнула надежда, и он нашел в себе силы проползти еще несколько метров, теперь его можно было без труда увидеть, открыв дверь. Но она была закрыта, а окон не виднелось, и кто знает, когда его заметят. Человек опустил голову, с трудом сдерживая слезы обиды и злости, что разъедала его нутро. Сухо, что весь путь сопровождал незнакомца, жалостливо посмотрел на него и побежал к дому, в котором Кенсу хлопотал над несколькими горшочками с кипящей водой. — Кенсу! — А, вернулся, — спокойно произнес юноша, не оборачиваясь. — Пожалуйста, мне нужна твоя помощь. Я прошу… только сейчас. Сухо готов был упасть на колени, потому что сердце кололо от мысли о том, что тот человек после стольких усилий может умереть в любую минуту. Ведь когда-то самому Сухо не хватило этой силы воли и усердия, чтобы выбраться на берег. А незнакомец, превозмогая боль и страх, продолжал следовать за следом мальчика, пока силы не покинули его окончательно. — Там раненный человек. Я нашел его в лесу, и он почти у дома. Если жители его увидят… Кенсу дернулся, замирая, не зная, как ему поступить, но человечность переборола все остальные чувства, и он опасливо вышел на улицу, оглядываясь, нет ли поблизости людей, ведь колокол давно зазвонил. Сухо указал рукой вперед, и До прижал ладонь ко рту, чтобы не закричать при виде окровавленного тела, к горлу подступила тошнота, ведь он никогда не видел подобного, разве что неглубокие царапины, когда спешно обрывал ягоды. Дрожа от страха, Кенсу с трудом поднимает незнакомца, который потерял сознание, а Сухо только и может придерживать дверь, потому что посторонних людей он коснуться не в силах. До садится на пол, выравнивая дыхание, стараясь не обращать внимания на липкую влагу на руках и кровавую дорожку, что он оставил на земле, потому что от этих мыслей легкий завтрак поднимается по горлу, а голова начинает кружиться. Он беспомощно смотрит на незнакомца, понимая, что того нужно хотя бы попытаться спасти. Сухо приносит подогретую воду и всю чистую ткань, что находит в доме, наблюдая за тем, как Кенсу промывает раны, стараясь не смотреть на них, еле опуская ткань на кожу, боясь повредить сильнее. С травами проще. Он учился всему сам, перебирал листочки, принюхивался и осторожно пробовал на вкус, держа наготове рвотное средство, чтобы не отравиться. Потом появился Сухо, который пусть и немного, но знал о целебных травах и о том, как некоторые из них обрабатывать, чтобы они стали безопасны для употребления. Так, собирая информацию маленькими крупинками, они вместе и пришли к тому, что дом Кенсу был заполнен мазями и настойками, а вдоль стен висели пучочки с пряным запахом и сам До уже не мучился от многочисленных болезней, симптомы которых удалось притупить. Но что делать с глубокими укусами, Кенсу не знал, потому что к нему никогда с подобным не обращались. До слышал, что на мужчин несколько раз нападали дикие звери и те возвращались в селение лишь для того, чтобы умереть в родном доме. Где-то была запрятана старая мазь от порезов, чтобы избежать заражения, но Кенсу даже не был уверен в том, что от нее еще есть хоть какая-то польза. За неимением другого, пришлось воспользоваться ей. В нос ударил мятный запах, который раньше так любил Сухо, и До аккуратно обработал все раны, что видел, было несложно, учитывая то, что на незнакомце из одежды были только порванные короткие брюки с ошметками грязи и крови, но у Кенсу уже не было сил их снять. Раненный занял единственную в доме кровать, которая за пару часов насквозь пропахла мазью, как и руки Кенсу, которые оставались липкими, несмотря на то, что юноша пытался их отмыть. Но воды было не так много, а от мыла остался небольшой кусочек, поэтому пришлось небрежно вытирать их о постель, все равно та грязная. — Веди себя тихо, — предостерег мальчика Кенсу. Ночью До спал неспокойно, постоянно ворочался и в итоге просыпался, несколько раз проверяя незнакомца, который, казалось, даже не дышал. Кенсу приходилось наклоняться к лицу или подносить ладонь, чтобы почувствовать слабое, но дыхание, что успокаивало его на несколько часов, пока все не повторялось. Сухо тихо сидел рядом, обещал разбудить, если с человеком что-то произойдет, и Кенсу соглашался, да все равно долго спать не мог, хорошо, что утром не нужно было идти в лес, который за ночь покрылся тонкой белой пеленой. Жители тоже все чаще оставались в домах, отдавая себя утеплению стен и подбивке одежды мехом. У Кенсу только и была одна тонкая шерстяная накидка, в которой можно было с трудом согреться дома и за водой во двор выйти. Сухо две зимы упрашивал Кенсу в селение сходить, хотя бы ткани принести, чтобы До себе что-нибудь сшил, но юноша лишь отмахивался, говорил, что до середины весны никуда и не выйдет. Свечей достаточно и не первый год он так зимовал, не умер же. Сухо хмурился и причитал о том, что именно поэтому Кенсу и болеет, небрежно относится к своему здоровью и ничего не требует с жителей за мазь, те только пару раз приносили овощи, которых при нормальном питании хватало на неделю. Но в этом году мальчик о еде не беспокоился, у них даже зерно есть, можно будет испечь немного хлеба, Кенсу делал очень вкусные соки, которые давал Сухо в качестве лакомства, потому что на них требовалось много ягод. Пусть они и жили скудно, но находили поводы для улыбки, и Сухо надеялся, что человек, приведенный им, окажется хорошим. Незнакомец, несмотря на раны, выглядел сильным и был выше Кенсу, который всегда казался слишком худощавым и хрупким. Сухо его толком защитить не мог и всегда хотел, чтобы у Кенсу был кто-то еще, кто сможет спрятать До за собой, если жители вновь обозлятся на «ведьмака». Сухо не раз видел, как старшие отваживали детей, говорили, чтобы те к дому Кенсу не приближались, иначе он страшную болезнь на всю семью нашлет. Несколько мальчишек в прошлом году все крутились вокруг, да подойти близко боялись, но не из-за проклятия, а из-за того, что Кенсу вечно хмурый ходил и смотрел так строго, что мальчики убегали. Сухо это забавляло, он видел в них отчасти себя, ведь тоже первое время держался от До подальше, потому что тот вечно выглядел недовольным и говорить не любил, только кивал иногда. А потом Сухо травы спутал и Кенсу так разозлился, что начал смешно размахивать руками, крича о том, что маленькое недоразумение ему так весь дом сломает, а потом, выпустив пар, заплакал, падая на колени. Сухо тогда растерялся, стоял над дрожащим До и вздохнуть не мог, потому что у самого слезы на глаза наворачивались. Кенсу ведь хороший, а его все ненавидят, даже те двое мальчиков в итоге присоединились к другим ребятам и, пробегая мимо его небольшого дома, выкрикивали обидные злые слова. - Их незваный гость не приходил в себя уже на протяжении восьми дней, за которые Кенсу немного успокоился и перестал кружить возле кровати половину ночи, хоть теперь у него и появились боли в спине, потому что спать за столом не очень-то удобно. Этим утром Сухо, пока дом спал, выбрался на улицу, подходя к краю леса, чтобы набрать хотя бы несколько веток и сберечь парочку свечей, которые приходилось расставлять на подоконнике и каждом столе, чтобы они прогревали хотя бы одну комнату. Колокол привычно звонил, но на него уже никто не обращал внимания, только Кенсу по привычке просыпался также рано, грея воду и готовя новую порцию мази, которая заканчивалась быстрее, чем юноша думал, но теперь раны незнакомца выглядели не так ужасно. До осмотрел комнату, но Сухо не заметил, решив, что мальчик снова ушел в погреб или наверх, где располагалось несколько нежилых комнат, заваленных старой бесполезной мебелью, которую было впору жечь, но Кенсу из раза в раз оставлял ее пылиться дальше, в надежде на то, что когда-нибудь она им пригодится. Протерев незнакомца влажной тканью, До обвел пальцами несколько шрамов, потому что рваные раны пришлось прижигать и теперь на смуглой коже можно было без труда заметить несколько неровных темных следов, которые требовали особо ухода. Кенсу постоянно удивлялся, как юноша не проснулся при этой неприятнейшей процедуре, но, наверное, так было и лучше, потому что у Кенсу тряслись руки и, открой незнакомец глаза, До несомненно потерял бы всю свою решительность. Кенсу краем глаза заметил светлую полосу на боку незнакомца, наклоняясь, боясь, что пропустил рану и теперь она гноится, но До стоило больших усилий не отпрянуть, прижавшись к противоположной стене, потому что на коже незнакомца проступала белая шерсть, которая пряталась внутрь и забирала с собой рану. Юноша аккуратно перевернул человека на бок, осматривая спину, но на ней не осталось ни единого следа от укуса, хоть некоторые и зарубцевались еще в первые дни. Еще тогда это озадачило Кенсу, но тот слишком старался сохранить человеку жизнь, мысленно надеясь на небольшое чудо. И До считал своим небольшим достижение то, что человек не ушел в мир иной в первый же день, потому что Кенсу постоянно казалось, что он ему больше вредит. В этот момент открылась дверь, пуская внутрь морозный воздух, и Кенсу жадно вдохнул, словно вынырнул из воды, растерянно глядя на Сухо, что прижимал к себе ветки и виновато улыбался. — Извини, я хотел… Жители еще спят и поэтому я вышел. Никто не видел, честно! — Сухо, — шепотом позвал мальчика До, ожидая, пока тот подойдет к нему вплотную. Сухо озадаченно смотрел на чистую спину без единого шрама с ровной линией белой шерсти вдоль позвоночника, которая на свету терялась на смуглой коже. — Волк, — сказал Кенсу, укладывая незнакомца обратно на спину. — Мы же не можем его оставить на улице?! — Я… не знаю. В селении их боятся… — Тебя тоже, — сердито возразил Сухо. Кенсу дернулся, словно от удара, и виновато посмотрел на незнакомца. — У меня просто глаза странного цвета, такого в селении никогда не видели. — Волков мы тоже никогда не видели, но все от одного упоминания о них начинают дрожать, словно те разоряют деревню каждый месяц. — Потому что волки — хищники! — Но они никогда не нападали на селение. — Потому что не знали о нем, а теперь здесь он. — И что? Думаешь, стоит ему очнуться, как он все селение сожрет? Тем лучше! — Сухо, не говори так. — Кенсу, я не понимаю, почему ты их постоянно выгораживаешь. Мне запрещаешь на улицу выходить, боишься, что я жителям наврежу, теперь готов раненного человека бросить зимой на улице, потому что тот может селение увидеть. Они тебе ничего хорошего не сделали. — Меня не умертвили в младенчестве, это достаточно веская причина, чтобы хоть немного защищать жителей? — Нет! — крикнул Сухо. — Это не искупит и половины их грехов. — Ты не понимаешь, — шипел Кенсу. — Я хочу жить, и они мне это позволяют, потому что заступиться за меня некому. Они могут в любой момент поджечь мой дом и не вспомнят о том, что когда-то здесь жил «ведьмак», потому что я являюсь кошмаром жителей. — Тогда почему возишься со мной? Я же тоже могу навредить жителям или напугать их, да и тебе постоянно приношу неприятности, ведь люди всегда винят во всем тебя. Больше некого. — Потому что я вижу тебя! — И… это единственная причина? — растерянно спросил Сухо, не веря услышанному. Кенсу виновато поджал губы, но слов не вернуть, а мальчик перед ним весь сжался, напоминая жалобный комочек, который так и хотелось пригреть, да только До был не способен на тепло. От него исходили лишь беды и холод отчуждения, он сам их выбрал своими вечными спутниками, разрушая все, что его окружало. А Сухо был слабым. Беспомощным ребенком, который вот уже несколько лет видит перед собой неизменный мир. Тот же Кенсу хоть немного, но меняется, а Сухо продолжает улыбаться, когда видит на улицах детей, что были младше его, а теперь вместе со старшими ходят на охоту, возвращаясь со своей первой мелкой добычей. Но всегда говорит, что с Кенсу ему нравится больше и травы собирать интереснее, потому что хлопотнее, а другие мальчишки только и умеют, что из ружей стрелять, но от ядовитых ягод их это не спасет. До благодарит в ответ, потому что в одиночестве давно бы сошел с ума, и он был близок к этому, пока на его пороге не появился растерянный, насквозь промокший ребенок, которого никто не желал замечать, а «ведьмак», что жил в стороне ото всех, видел и позволил войти, протягивая руку. Кенсу думал, что вскоре Сухо все равно сбежит от него, а тот изо дня в день суетливо бегал по дому и заставлял До следить за собственным здоровьем и кричал вслед жителям об их злости, зная, что никто не услышит. Сейчас же мальчик топчется на месте, глядя под ноги, и его образ медленно растворяется. Кенсу пытается его обнять, утешить, потому что не может подобрать ни единого слова, что искупило бы его вину, но руки хватаются за пустоту. До впервые чувствует себя действительно проклятым, потому что в его руках рушится единственное счастье, однажды появившееся в его жизни. - Кенсу смотрит в черные глаза, в которых впору тонуть, но сердце До не отзывается, лишь покалывает виной, потому что слова Сухо все еще висят в воздухе, не давая спокойно спать. Юноша похож на мученика и, кажется, даже его гость пугается, когда видит перед собой бледного человека с большими глазами, очерченными черными тенями, обескровленными губами и впалыми щеками, но Кенсу выхаживал его не для того, чтобы волк им любовался. Дышит, и хорошо. А еще лучше, что молчит. Смотрит испуганно и обреченно, словно его на костер привели, но рта не открывает, только взглядом потерянного ребенка следит за каждым движением Кенсу. Пробовал подняться, пока До был занят мазью, но только заскулил, падая обратно на постель, которая пропахла мятой и потом, не самое лучшее сочетание, но у Кенсу не было сил, чтобы взрослого парня по дому двигать, да еще и белье стирать. Тем более, воды почти не осталось, за ней Сухо ходил, а мальчика До не видел уже третьи сутки. Ран на незнакомце не осталось, даже шрамы от прижигания стерлись, но тот постоянно хватался за бок и морщился, и Кенсу полагал, что у него кости неправильно срослись, с этим До помочь никак не мог. Их первый совместный день, когда незнакомец был в сознании, прошел в напряженной, с его стороны, тишине, потому что Кенсу гостя не замечал. Продолжал заниматься обычными делами, только настойки сделал слишком много, потому что от волнения добавил несколько лишних связок трав, да чуть вороний глаз не проглотил, который оказался не на том месте. Да еще как назло вечером в дом стучать стали. Незнакомец напрягся, прислушался и все смотрел на дрожащую дверь, словно она должна была ему ответить, кто за ней стоит. На пороге оказалась пожилая пара. — Мазь осталась? — Три банки. К завтрашнему вечеру могу сделать еще столько же. — Хорошо, — кивнул старик, протягивая увесистый сверток. — Соленое мясо, на днях волка поймали. Незнакомец поморщился, и, казалось, был готов зарычать, но сдержался, только брови недовольно сдвинул, а Кенсу так и хотелось ему в лицо усмехнуться, да еще перед носом мясом поводить и съесть, глядя в черные омуты. — А… есть что-нибудь от сыпи? — тихо поинтересовалась женщина. Супруг ее дернул за рукав меховой накидки, но та сердито поджала губы, и сделала шаг вперед, подходя к Кенсу вплотную, отчего юноша чувствовал на своей коже ее теплое дыхание. — Да, приложить на покраснение, а сверху теплую ткань, и оставить на ночь. Через пару дней покраснение пропадет, но чтобы полностью сошло, нужно дней пять — шесть. — Спасибо, — поклонилась женщина под осуждающий взгляд старика, который резко захлопнул дверь, отчего склянки на столе зазвенели. — Все-таки колдун, — сказал незнакомец, глядя в чужие фиолетовые глаза с черным контуром. — А ты — разносчик болезней, — насмешливо ответил Кенсу, вспоминая старое поверье, что люди с белыми волосами притягивают чуму. — Меня и дома так называли. - — Кого ты зовешь? — спросил «гость» на третий день своего пребывания в трезвом разуме, потому что ему стало нестерпимо скучно. — Тебя это не касается. — Ты мешаешь мне спать. — Не слишком ли нагло говорить это, заняв единственную кровать в доме? — прошипел Кенсу, готовый вылить на парня горячую настойку, только что снятую с огня. — Ты меня сам сюда положил, — ни капли не смутившись, ответил волк. — Да, спасибо мне за это. — Так кто это? Друг или брат? И где он? Вы поссорились? — Замолчи. — Мне здесь не нравится. — Свободен, дверь открыта, тебя не держу. — У меня ребра еще не срослись. — И кто же тебя так помял? — насмешливо спросил Кенсу, зная, что ответа не получит, потому что волки о доме не распространялись, по крайней мере, так говорили люди. — Наказали за непослушание, — честно ответил юноша, грустно улыбаясь, и До отчего-то стало неловко, словно он заглянул туда, куда не следовало. — Он мой друг, которого я сильно обидел. — Сходи и извинись, тоже мне проблема. Она не стоит того, чтобы звать его по ночам… или ты думал, что я не слышу? Кенсу действительно так думал, но теперь осознавал свою ошибку, все-таки его «пациент» — волк, а их чутью только позавидовать. — Я не могу его найти. — Не понял, — растерянно ответил незнакомец. — В вашем селении от силы домов двадцать. — Семнадцать, но… раньше он жил здесь. — Он ушел из-за меня? — нахмурился волк. — Нет, он защищал тебя. — Значит, ты плохой человек и хотел выбросить мое тело на мороз, — рассмеялся юноша, снова невольно пристыдив До. Слышать это от кого-то было ужасно, но еще хуже — осознавать, что он действительно готов был так поступить и дальше жить спокойно, беспокоясь только о собственной персоне. Эгоистично, но Кенсу никогда не объясняли, как нужно себя вести, он с детства жил отщепенцем, и какие-либо нормы были знакомы ему крайне смутно. Мальчик лишь старался не погибнуть и запоминал то, что слышал или украдкой видел, потому что жителям не нравилось, когда он появлялся поблизости. — Да, хотел, — виновато ответил Кенсу, отворачиваясь, чтобы незнакомец не увидел его румянца. — Я и не злюсь… Я удивлен уже тому, что ты принес меня сюда, думаю, я выглядел так, что ко мне бы и подойти побоялись. — Да уж, столько крови я никогда не видел. Это было жутко и мерзко. — Ну, спасибо, что не смог сохранить красивое лицо, когда меня к тебе привела сама смерть. — Что? — Это просто странно. Меня из леса вывела нить из собственной крови. Кенсу нахмурился, глядя на неловко улыбающегося юношу. — Меня зовут Кай. — Сердце у тебя не ледяное. - Кенсу спускался со второго этажа с несколькими утепленными одеялами, потому что ночью дом промерзал, увидев, как Кай открывает каждую дверцу, принюхиваясь. — Тебе что-то нужно? — Нет, просто… приятно пахнет. Юноша остановился напротив ящика с травами, принесенными Сухо и применения которых Кенсу не знал, а разбираться с каждой веточкой по отдельности не было сил. В дверь постучали, и Кай вернулся в постель, а Кенсу пошел открывать. На пороге стояла пожилая женщина, что приходила пару дней назад, протягивая До сушеные ягоды, которые росли вдоль озера, и Кенсу их никогда не пробовал. — Спасибо, — сказала женщина, опасливо озираясь по сторонам. Кенсу благодарно поклонился и поспешил закрыть дверь, потому что женщину могли обвинить в связи с духами, раз она без необходимости пришла к «ведьмаку». — Она хороший человек. — Единственная в селении, кто может быть благодарной. — Ты совсем не общаешься с людьми? — Нет, да и они не хотят. — Но все равно кто-то приходит к тебе каждую ночь. — Я никого не слышал. — Я тоже. И не видел, но чувствую, что возле тебя кто-то стоит, словно оберегает и меня не подпускает. Мне становится плохо, когда я подхожу слишком близко. Кенсу кивает, словно понимает, о чем Кай говорит, но в голове полный сумбур из мыслей. Так некстати вспоминается, что волки очень чувствительны и определяют, где находится дух, хоть и не могут его видеть. До тоже давно никого не видел, но на сердце появляется радость от мысли, что это может быть Сухо. Он не оставил его, хоть и продолжает обижаться. — Ты выглядишь счастливым, — хмурится волк. — Это плохо? — Нет, но при мне ты всегда ворчишь и ругаешься. — Это не так, я предельно честен с тобой. — Это не одно и то же. Честность и дружелюбие — разные вещи. — Не учи меня. — Ты глупый. — А ты наглый нахлебник, который постоянно пытается засунуть свой нос в мои дела. — Я хочу помочь. — Как же? — усмехается Кенсу, понимая, что, наверное, перегибает палку, но детская обида клокочет внутри. — Пусти меня. — Ты уже здесь! — Нет, пусти меня в свои проблемы. Я хочу понять и помочь. — Моя единственная проблема заключается в том, что я родился с фиолетовыми глазами и жители считают меня повелителем духов, который по ночам пирует с нечистью. — А волки считаются? — смеется Кай. Кенсу растерянно замирает, глядя на парня, которого определенно забавляет его выражение лица. — Мы, конечно, не пируем, но, боюсь, узнай жители обо мне, нас обоих сожгут. — Поэтому держи свой рот на замке, тебя и без этого теперь обсуждают в каждом доме, потому что «ведьмак притащил в свой дом чужака». — Тогда меня точно считают демоном или чем похуже. — Ты слишком легко к этому относишься. — А ты передумал выбрасывать волка на холод. Я знаю, как затягиваются мои раны и шерсти только слепой не заметит. — У меня ужасное зрение. — Ты знал. — Да… и меня отговорили. — Твой друг? — Да, так что будь ему благодарен, что я не закопал тебя под снегом, а до сих пор терплю твой несносный характер. — Мне бы хотелось его увидеть и поблагодарить лично. — Невозможно. — Почему? Неужто действительно общаешься с духами, и он нашептал тебе о том, что с раненными гостями стоит обращаться повежливее? Кенсу отмалчивается, видит, как Кай хмурится, но больше ничего не спрашивает. Кажется, они пришли к той грани, которую лучше не пересекать и делать вид, что все по-прежнему. - Женщина возвращается вновь через несколько дней. Приносит засоленные овощи и просит настойку от головной боли. Кай перекидывается с ней парочкой вежливых фраз под недовольным взглядом хозяина дома, но продолжает тихо посмеиваться над собственной остротой, которой никто не оценил. И Кенсу кажется, что это точно последний раз, когда он видит эту женщину, потому что к нему никто никогда не приходит два раза и не берет ничего, кроме мази для остальных, но женщина появляется и на следующей неделе. До даже предлагает ей легкое вино из вежливости, но женщина ожидаемо отказывается. Забирает несколько настоек и уходит. Но вскоре она приходит глубокой ночью и ее встречает Кай, потому что Кенсу только уснул и не слышал стука. — Мне нужен лекарь, — нервно перебирая накидку, шепчет женщина. — Сейчас все спят, он утром будет готовить настойки. — Нет… Нет, мне сейчас. Пожалуйста, разбуди. Кай считает, что у женщины обезумевший взгляд, но проходит в дом, оставляя дверь открытой. Женщина топчется на пороге, не решаясь переступить его, словно в доме на нее обрушится сто проклятий. Кенсу морщится, пытается отвернуться, но все равно просыпается. Кай стоит в стороне и не слышит, о чем просит женщина, потому что подслушивать считает невежливым, но лицо До приобретает озадаченное выражение и волку это не нравится. Женщина странная, продолжает сжимать руку Кенсу, а тот так этим обескуражен, что освободиться не может. После долгих уговоров До соглашается и открывает шкафчик, в котором всего шесть маленьких пузырьков, которые он ни разу не использовал и вообще запрещал к ним подходить, протягивая женщине настойку мутного белого цвета. Когда дверь за ней закрывается, Кай ждет объяснений. — Вызывает удушье, — тихо отвечает Кенсу, отворачиваясь, чтобы не смотреть в черные глаза напротив. Кай не возражает, потому что считает, что так нужно, иначе бы Кенсу этого не сделал. А к вечеру следующего дня к дому До вновь приходит все селение, стуча в дверь и забитое окно, выкрикивая проклятия и обвиняя в том, что тот проклял жителей и тех уносят духи. Кенсу их ждал, но думал, что его обвинят в смерти старика, которого должны были утром найти с опухшим языком, а вместо этого узнает, что в лесу за последние полторы недели пропало трое мужчин. Их всех нашли возле озера. Кай, не обращая внимания на протесты Кенсу, выходит к толпе. Люди при виде чужака стихают, но вскоре уже рвутся убить их обоих, чтобы те души невинных не забирали. Кай возражает, говорит, что немудрено в озеро упасть и утонуть. — Да только никто не топится, набив полный рот ягод, — возражает кто-то. До думает, что на этот раз ему точно конец, потому что у жителей терпение не бесконечное, еще и женщине собственными руками яд отдал. Найдут, точно дом сожгут, больше некому ядовитые настойки делать и слушать никто не станет, что все они когда-то были предназначены самому Кенсу. Но Кай возвращается, и Кенсу почти падает без чувств, благо его поддерживают здоровой рукой, потому что левая рука и часть лица обожжены и от вида сморщенной кожи становится плохо. — Нас точно сожгут, — плачет Кенсу, прижимаясь плотнее, впервые чувствуя себя на удивление защищенным. — Как видишь, это не так просто сделать. - Каю требуется время на восстановление, но он продолжает смеяться, рассказывать разные легенды и повторять о том, что за Кенсу кто-то присматривает, и то, что их в доме двое, кажется таким привычным, что закравшаяся мысль о родном доме Кая приносит До нестерпимую боль. Юноша начинает кашлять, сгибаясь пополам от нехватки воздуха, как это было раньше, но в этом году болезнь не приходила, а Кай кружится рядом, пытаясь найти среди многочисленных склянок одну единственную, что поможет. Когда кашель проходит, Кенсу молчит, не спеша убирая беспорядок, что устроил Кай, разве что не выворачивая несчастные дверцы и ящички. Один остается открытым и До уже собирает его закрыть, даже не взглянув внутрь, как на его руку ложится чужая ладонь. Кенсу слышит, как волк втягивает воздух. — Вкусно, — и забирает у До небольшую связку, поднося к лицу, готовый съесть. — Я даже не знаю, что это… — Снежноягодник. Он рос недалеко от дома, но мне его срывать запрещали. — Ядовит? — Ну, волков точно не убьет, хотя лучше не пробовать. Он больше… красивый, чтобы любоваться. — Но тебе он нравится. — Да, вкусно пахнет. Запах с твоим перекликается. Кенсу невольно краснеет, потому что сложно привыкнуть к тому, что непоседа, что крушит все, к чему прикасается, видит в темноте, слышит каждое твое слово, иногда кажется, что и мысли тоже слышит, а еще падок на запахи. И они забывают об этом, пока беспокойство До не возвращается, заставляя неприятное чувство копошиться в районе сердца, грозясь разорвать его. Кай беззаботно улыбается, обнимает вечерами и не хочет засыпать без Кенсу, а у того душа переворачивается, потому что хочется всего и без остатка. Слышит, что у озера продолжают находить мужчин, но и бровью не ведет, потому что за столом сидит голодный, как волк — Кай смеется — юноша, которого хочется обогреть и просто смотреть на него, наслаждаясь. И пусть другие считают, что белые волосы притягивают болезни, для Кенсу, с глазами колдуна, он идеальная пара. - Кай уходит собрать веток, потому что ребра уже не болят, а сидеть без дела, пока Кенсу за день и не присядет, волк не может, порываясь помочь хоть чем-то. И До не спорит, потому что на огне греется котелок с водой, а в ящике лежит растертый снежноягодник со столь притягательным ароматом. Над дверью висят травы, перебивая запахи друг друга, а за дверкой с пятью оставшимися пузырьками появляется шестой, наполненный настойкой мутного белого цвета, не для того, чтобы травить, а для того, чтобы дурманить голову. Несколько ее капель добавлено в вино на столе и Кенсу со счастливой улыбкой встречает Кая, ставя тарелку с обедом, с наслаждением наблюдая за тем, как Кай жадно ест и пьет, а его взгляд бегает по комнате, все чаще останавливаясь на Кенсу. У того на запястьях несколько капель настойки, что впитались в кожу, и Кай не может удержаться, чтобы их не облизнуть, поднимаясь выше, к маленьким аккуратным ладоням с бледной кожей, сквозь которую проступают темные вены. Волк льнет к нему, проводит размашисто языком по шее, а Кенсу говорит, что ему можно все и сам прижимается ближе. Оглаживает чужую горячую грудь и спину, прикусывая мочку, отчего Кай коротко рычит, приподнимая Кенсу и укладывая того на стол. Юноша улыбается, целомудренно целуя Кая в уголок губ, на что тот усмехается и проталкивает язык в чужой рот, вылизывая его изнутри. И Кенсу нравится, потому что идеален Кай и его горячие руки, что сжимают и гладят его тело везде, потому что До чувствует, что горит и одновременно тонет в черном омуте чужих глаз. - С наступлением весны Кай все чаще смотрит в сторону леса, далеко не уходит, но Кенсу кажется, что волк держится из последних сил, чтобы не рвануть вперед, забыв обо всем на свете, оставив прошедшую зиму за спиной за ненадобностью, и Кенсу недоволен. Тянет за руку, говоря, что пора возвращаться, а Кай просит еще несколько минут, расхаживая между деревьями и указывая До на то, какие травы лучше собрать. Кенсу недовольно отвечает, что и сам знает, но Кай начинает давить своим чутьем, порой переходя на крик. Кенсу злится, иногда не сдерживается и бьет Кая по лицу, после сидя в доме в одиночестве, боясь, что юноша не вернется. Но Кай приходит, хмурый, начинающий рычать из-за каждой мелочи так, что у Кенсу руки опускаются и хочется просто плакать, хоть он и знает, что больше Кай уйти не сможет. Дом пропитан удушливым запахом, от которого Кенсу морщится, потому что не нравится, но Кай теряет от него голову, превращаясь в послушного щенка. Он по животному вылизывает Кенсу с ног до головы, а юноша лишь довольно стонет, обнимая крепко и целуя жадно, сжимая белоснежные пряди. Кай пьяно улыбается и говорит, что его околдовали, глядя в фиолетовые глаза и ему вторит голос До, который соглашается. — И я тебя больше не отпущу, потому что мое сердце болит. - Кенсу привычно выходит из дома ранним утром, потому что вернуться нужно до звона колокола. Снег сошел, и жители селения вновь выходят в лес и на поля, с болью считая тех, кто остался и пережил эту зиму, суровую не из-за холодов, а из-за напасти, что поселилась среди трав и деревьев, забирая одного за другим. До закрывает дверь, оборачиваясь к лесу, и невольно вздрагивает, видя знакомую детскую фигурку, что сидит на пятках и перебирает редкие травинки. — Кенсу! — радостно кричит мальчик, размахивая руками. И юноша мог бы сказать, что Сухо светит ярче солнца, только вот Кенсу единственный, кто видит душу, что почернела от злодеяний. — Я рад, что ты вернулся, — спокойно отвечает До, подходя ближе, но так, чтобы их разделяла тропинка, потому что убиенным в лесу его уже никогда не покинуть, если не подать руку. Сухо, как и в день их знакомства, стоит в насквозь промокшей одежде, сжимая в ладонях горсть ягод, что растут только возле озера. — Жители ведь не пускают тебя в ту часть леса, поэтому я нарвал их для тебя. Кенсу благодарно улыбается, принимая дар. Помнит, как эти ягоды ему принесла женщина, что отравила собственного супруга. Помнит, как ими набивали рты «утопленников». И помнит, как Сухо их любил, постоянно бегая за ними к озеру, пока не оступился, пропав, потому что у десятилетнего ребенка не хватило сил выплыть из ледяной воды. — Там некоторые ягоды уже зацвели, я покажу тебе, где они растут. — Хорошо. Кенсу смело шагает в лес, потому что люди с фиолетовыми глазами — колдуны, что повелевают духами и по ночам придаются грехопадению с нечистью, вроде волков.