Ужас в команде

На поле боя Хайнц Штайнхерц был незаменим — не только как медик с молниеносной реакцией и богатой практикой, но и как убийца. Беспринципный маньяк с улыбкой излишне добросовестного хирурга и окровавленной пилой наперевес. Еще никогда такого не бывало в команде, чтобы Медик, которого нужно беречь и желательно вообще не выпускать дальше медпункта, несся впереди остальных, раскручивая в пальцах скальпель и бешено хохоча с ультразвуковыми взвизгами. В такие минуты даже его коллеги боялись попросить помощи или намекнуть на свое ранение — они знали, с каким лицом он отбросит труп и обернется к ним: глаза выпучены, закапанные кровью очки сверкают на солнце, ухмылка открывает идельно белые и острые зубы, через которые просачивается низкое рычание: "Immer-r-r ber-r-reit..." После боя Хайнц лично допрашивал "языков" из вражеской команды. Никто не знал, что творилось за закрытой дверью медпункта, только иногда были слышны короткие вскрики боли и бессвязные мольбы о пощаде. А потом "языки" бесследно исчезали — и сослуживцы не рисковали спрашивать, куда. Однажды Шпион все-таки просочился в медпункт, используя свою гениальную невидимость. Вернулся он нескоро, с бледным от ужаса лицом, мокрой от слез и холодного пота маской и пеной на губах. Он не мог выдавить из себя ни слова, да и даже простодушный Инженер видел, что задавать вопросы не стоит. Утром Шпиона нашли в его комнате. Он повесился на собственном галстуке. На вопрос, что такое надо было показать самому бессердечному из наемников, чтобы довести его до такой кончины, Медик ответил безапеляционно: — Ибо нечего лезть куда не просят! Больше его никто не трогал. Многие опасались даже пожимать руку Хайнцу — все время казалось, что из красных перчаток, которые доктор никогда не снимал, проступит кровь, много крови — и потечет по твоим ладоням, и из каждой рубиновой струйки будут звучать крики "языков": — Не надо, умоляю, нет! Я все скажу, только не делайте этого, ПОЖАЛУЙСТА!!! Люди, на чьей совести много загубленных жизней, больше всего подвержены кошмарам и фобиям. Ведь каждое убийство будто выдергивает из души нити, и душа начинает расползаться широкими дырами, как заношенная рубашка. Но Медик не боялся уже ничего — бытовало мнение, что он ампутировал свое сердце и взамен смастерил стальной насос для перекачки крови. Хайнц холодно посмеивался над сплетнями, и от этого смеха все шарахались, как от чумы. Однажды Медик приволок с поля боя Синего Шпиона и закинул к себе в каморку. И сам не выходил оттуда дня так три. Иногда из медпункта доносился дикий вой, и Солдат вносил рациональное предложение выбить дверь и утихомирить обоих. Хотя... такое предложение он уже вносил не раз. Личная неприязнь Джейна Доу к экс-оберштурмбаннфюреру Штайнхерцу была известна и понятна всей команде — но где еще возьмешь ловкого и опытного медика, пусть даже бывшего эсесовца, совсем не заинтересованного в клятве Гиппократа и истинном предназначении святого звания врача. Приходилось терпеть и "Зиг Хайль" вместо приветствия, и расистские подколы, и еще много чего — только потому, что больше некому было вправлять на место кишки и отращивать назад руки и ноги. ...Через три дня Хайнц выполз из медпункта ужасно бледный и худой, улыбаясь, как сумасшедший череп. Глубоко запавшие глаза светились недобрым светом, пальцы мелко тряслись, как у наркомана. Все эти дни он ничего не пил и не ел. Даже не спал. Насчет уборной было как-то неудобно спрашивать. Медик прошествовал на кухню и шмякнулся на табуретку, бесцеремонно выхватив у Снайпера кружку с кофе и тут же всю вылакав — даже гущу выел. — Фройнде... Воя больше не будет... Теперь уже все... Аллес... гут. — Хайнц брякнулся головой на стол, свесив покрытые засохшей кровью руки до пола, и тут же уснул. Медпункт остался незапертым. Приоткрытая дверь так и манила посмотреть, что же за ней прячется. И первым на удочку любопытства попался Разведчик, своим званием только подтверждающий пагубную привычку совать нос в мистические задницы. В операционной всегда было очень чисто — Медик гонялся с проспиртованной тряпочкой за каждым пятнышком не менее сурово, чем за врагами с Шприцеметом. И именно он чаще всего просил Инженера заточить скальпели — хотя, казалось бы, куда уж острее. Одно прикосновение лезвия к коже — и плоть раскрывалась, как красный цветок, сразу же прямо до кости. Разведчик закрыл за собой дверь и замер, прислушиваясь и приглядываясь. Через маленькие окошки у потолка пробивались лучи заката, сверкая на аккуратно разложенных инструментах — кроваво-красные "зайчики" отражались на стены и на операционный стол со свешивающейся аж до пола простыней, и подозрительно казалось, что это и есть кровь. Разведчик отбросил все "нелепые сомнения" и собирался уже выйти из медкабинета, когда заметил за простыней что-то очень странное. Синее щупальце с присосками стягивало со стола полотно, будто бы стараясь еще больше спрятаться. А теперь давайте простим Разведчику его молодость и любопытство. И чрезмерную надежду на быстрые ноги. В конце концов, нормальный человек никогда бы не додумался подойти и наступить на неизвестное щупальце футбольной кроссовкой. Из-под стола раздался горестный вой, раздавленное щупальце спряталось под стол, и взамен вылезли два побольше и покрепче, обвивая ноги перепуганного до икоты мальчишки. Разведчик закричал от ужаса и попытался выдернуть ноги из захвата — безрезультатно. Щупальца сжались сильнее и растерли его икры в кашу из плоти и костей. Присоски сразу же вцепились в "пропитание", вытягивая кровь и кусочки мяса с противным чваканьем, а из-под стола ублаготворенно заурчали. Разведчик счастливо потерял сознание до того, как грохнулся на кафельный пол и его затянули под стол. Иначе бы он понял, куда делся Синий Шпион и что за вой три ночи навевал кошмары всем Красным наемникам. Утром Медик заметил, что кого-то не хватает в команде. И по открытой двери медпункта и окровавленному футбольному кроссовку с остатками ступни внутри около операционного стола он понял, кого. Шпион сидел под столом и дожевывал уже остывшие куски плоти, поднося их ко рту щупальцами. Эти щупальца заменили всю его нижнюю часть тела — и прижились необычайно хорошо. Иногда из дырки в центре тела, за щупальцами, выливалось что-то, отдаленно напоминающее чернила. Медику пришлось на время отрезать ему голову, чтобы подредактировать мозг и челюсти. Теперь зубы у Шпиона были похожи на острые желтые треугольнички, а мысли были примитивнее жизненных принципов макак. На шее еще остался розоватый след шва, и иногда мужчина-мутант с трудом поднимал руку и почесывал его, морщась от боли. Все было в порядке, не считая голых остатков Разведчика, в чьей прямой кишке ворочалось щупальце — Шпиона забавляло, как кончик чего-то, отдаленно смахивающего на синего слизняка с сосочками, входит в одно отверстие и выходит аж изо рта мальчишки. Хайнц строго погрозил ему пальцем: — С едой не играются, думмкопф. Шпион обрадованно засипел и принялся оплетать щупальцами ноги "родителя", всем своим видом показывая, что соскучился — человеческая речь была ему уже недоступна. Одно щупальце безжизненно повисло, и Хайнц бережно положил его на ладонь, разглядывая раздавленные ногой Разведчика присоски и дуя на пульсирующую от боли синюю шкуру. Шпион низко заурчал от удовольствия и попытался засунуть Медику в ухо язык, показывая свою признательность и покорность. Это уже не был пленник, орущий грязные слова и пыщущий ненавистью, это уже не была отрезанная голова на батарейке, устало умоляющая об убийстве. Все было собрано воедино, и теперь Шпион просто стал модернизованной домашней зверушкой для немца — зверушкой, которая всегда будет любить и выполнять любые требования. Медик расчистил для него уютную темную кладовку, когда-то давно задуманную как ванная для инвалидов — неизменный атрибут всех хоть мало-мальски ответственных больниц. Ясное дело, что на войне это было излишеством. И ведь никто не знал, что когда-нибудь в эмалевую квадратную ванную будет набрана вода, и в ней будет плескаться получеловек-полуосьминог, радостно пожирая как сэкономленные Медиком стейки, так и излишне крикливых "языков". — Смотри и запоминай. Это — наш Солдат. Он ненавидит меня, а значит, и тебя, verstehst du? — Медик махал перед носом мутанта фотографией. Шпион выплюнул жеванную телячью печенку и зарычал. По подбородку потек мясной сок, перемешанный со слюной, и Медик брезгливо сморщил нос, вытирая лицо подопечного. Хотя вряд ли можно говорить о таком чудище как о человеке. — Вижу, что понимаешь. Не стоило у тебя так много мозга забирать, аккуратнее был бы... Тонкие обветренные губы потянулись к его уху. Пахнуло дохлятиной. — Э, э, без фанатизма, хунд. Ты понял, что ты должен сделать, если вдруг здесь появится Солдат. Покажи мне на примере вот этого. — Хайнц подтащил поближе скрученного и окаменевшего от ужаса коротышку-инженера в синем комбинезоне. Шпион яростно заревел. Щупальца заползли в рот и ноздри орущего Инженера и разодрали череп на куски. Мутант зарычал и принялся вгрызаться в мозг несчастного, а нижние щупальца продолжали выворачивать конечности из суставов. Такого напора Медик не ждал. — Все, довольно... Животное не слышало его. — Nein, hält ein! — закричал Хайнц и крепко обхватил руками синие щупальца, отпихивая труп подальше. — Не это твоя цель, хватит! Шпион все еще тяжело дышал, нахлестывая щупальцами воздух и взрыкивая. Медик облегченно вздохнул. — Молодец... хорошо... Так и поступишь, да? Активные кивки головой. — Но не разменивайся так на каждую еду. И не особо верти башкой. А, шайсэ, уже расчесал... Хайнц обеспокоенно провел пальцем по открывшемуся шву на шее и принялся снова зашивать ее. Чудище заскулило, по грязной маске, утратившей свой первоначальный цвет, потекли слезы. — Ну прости, на всех наркоза нет, я не дилер! Шпион горестно уткнулся лбом в халат хозяина и завыл от боли. Хайнц чертыхнулся. Ради этого монстра он перестал активно учавствовать в сражениях, перестал есть мясо, принося все своему питомцу, надолго пропадал в пропахшей мертвечиной и улитками каморке, постоянно носился с полными ведрами воды из вражеского водохранилища, перестал следить за чистотой операционной... А это диво еще и расковыривало швы! Доковырялось. Медик закончил зашивать рану и прижал к себе вопящего "зверька". И клубок щупалец обвил его в ответ. Длинный язык скользнул по щеке, оставляя мокрый, пахнущий сырым мясом след. Низкий голос прохрипел в самое ухо: — Либе... Это слово Хайнц часто говорил, названивая своей любовнице Маттине. И, наверное, каким-то животным чутьем Шпион понял, что это слово означает что-то очень хорошее. И точно скопировал тон — грубое страстное придыхание соскучившегося по женскому телу наемника. Все-таки когда-то он был человеком, дамским угодником, которому отдавались даже самые неприступные леди, зачарованные его глубоким нежным басом, чуткими пальцами и изящным точеным торсом. Кто мог знать, что вскоре Шпион станет просто игрушкой, недоношенным плодом фантазий нездорового гения, поныне скучающего по порядкам Третьего Рейха? Широко раздвинутые ноги коротышки были сломаны, а колени вывернуты под немыслимым углом. На месте, некогда бывшем промежностью, зияла огромная дыра, в которой виднелись клочья разорванных тканей. Кожа была содрана от лобка до пупа, с выпотрошенных кишок скапывали желудочные соки. Повсюду была кровь — она заливала стерильные плиты кабинета, забрызгала разделочный стол и залила ноги — резко пахнущая металлом темно-красная кровь. Медик небрежно потрепал животное по затылку и ушел. Ему надо было придумать, куда закопать останки синего Инженера. Уже весь двор был в холмиках — местах захоронений "языков" и объедков, которые не вместились в Шпиона. ...Снайпер закончил копаться в небольшой делянке, огороженной стрелами, и разогнулся, довольно потирая руки. На досуге он любил высаживать огородную мелочь, и сейчас как раз привел в порядок слабые прозрачные виноградные усики, лезущие вверх по воткнутой в землю палочке. Австралиец мечтал, как когда-нибудь сильная зеленая лоза поднимется вверх, обвивая стену, а оттуда переползет на его вышку, и когда-нибудь, когда война закончится, с этой вышки уже не будут стрелять. На ней можно будет сидеть, срывать сочные сладкие грозди и смотреть, как заходящее солнце тонет в бескрайних песках. Стоило Снайперу скрыться в недрах базы, как на огород тяжело опустилась нога в саперном ботинке, давя хрупкие молодые листочки и втирая в землю усики винограда. Рядом, на тонкие стебельки роз со сжатыми, как кулачки младенцов, бутонами положили обглоданный и изуродованный труп коротышки в синей униформе. Медика не волновало, что сейчас он разрушил чей-то там огород, может быть, единственную отраду утомленной душе. Ему просто нужно было зарыть куда-то тело. — Победа! Да, они победили. Они удержали точку. Хайнц обожал победу за то, что можно было бежать за беззащитными врагами и творить с ними что душе угодно — а его душа требовала многого. Но сейчас все развлекалово досталось Разведчику, Инженеру и Пулеметчику. А Медик остался с раненым Солдатом на руках. Во время боя Джейн добежал до точки, хватаясь за бок, и хлопнулся на колени. Китель пропитывался темно-вишневой кровью, но Солдат принципиально не просил помощи у коллеги: — Лучше у себя в конуре йодом залью и портянкой замотаю, чем отдам себя фашиге на растерзание! И сейчас, лежа головой на коленях "фашиста" и судорожно хватая ртом воздух, Доу силился подняться, доказать, что в помощи не нуждается — но уже весь китель пропитался кровью, и Солдат только откидывался назад и обессиленно хрипел: — Да отвали ты, немчура! Я в порядке... Хайнц донес его до медпункта и аккуратно уложил на операционный стол. Джейн благодарно прижимал к ране моток бинта, следя, как Медик озабоченно копается с какой-то дверью. — Знаешь, док, а ты не такая уж и сучья задница... Спасаешь меня, не бросаешь, да? Хайнц наконец отпер дверь и повернулся к сослуживцу с нежной улыбкой. — Именно что такая. — и позвал в темноту: — Жан, кушать. Клубок синих щупалец радостно заизвивался из комнаты. Солдат дико закричал. Зрачки от ужаса превратились в еле заметные точки, и он панически осознавал, что сил не хватает даже скатиться со стола и уползти — это существо в скорости явно выигрывало. Одно щупальце уже обвило ножку операционного стола, разорвало китель и скользнуло в рану, жаля оголенные внутренности, сжимая и раздавливая печенку, выворачивая ребра наружу и истекая голубыми соками от наслаждения. Джейн попытался дотянуться до столика с инструментами, схватить скальпель и всадить его прямо между горящих животным безумием бирюзовых глаз — но еще одно щупальце оплело запястье и легко, с пугающей небрежностью вывернуло сустав. То же случилось и с остальными конечностями. Хайнц стоял в тени, видно было только сверкающие идеально белые зубы, и командовал: — Не вырывай ему сердце, Жан. И глаза не трогай — наоборот, пусть хунд видит, что с ним происходит. Доу потерял слишком много крови, чтобы продолжать сопротивление. Он жалел только об одном — что не задавил предателя еще до битвы, когда Штайнхерц спал в кресле — голова закинута, на тонкой шее бьется нежная жилка, просто подойти и ударить как следует ребром ладони... Побоялся. Пощадил. Гребанные мир, любовь и христианство всех подвидов с его всепрощением! Еще два щупальца разорвали пропитанные кровью галифе, как бумагу, одно из них обхватило сморщенный от стресса член Солдата, примостив присоску на головке, а другое грубо рванулось в анус, раздирая кишку, будто силясь добраться аж до горла. Джейн закричал, захлебываясь собственной кровью и выгибаясь от невыносимой боли. Щупальца лезли даже в рот, жаля горло и вырывая язык, а Хайнц стоял в тени и смеялся — как ребенок, который оторвал мухам крылья и устроил беговые соревнования, смеялся как в молодости, когда его "пациенты поневоле" с удаленным мозжечком смешно корчились, пытаясь идти ровно. Тело Солдата уже не шевелилось, по темно-зеленому экрану ползла идеально ровная кардиограмма, но монстр не останавливался — он продолжал рвать его, как тряпку, ведь Жан знал, что хозяину приятно это видеть — как его милая зверушка хорошо запомнила врага и как она хорошо пользуется своими возможностями. ...По настоянию Медика Джейна Доу хоронили в закупоренном цинковом гробу. Доктор сам запечатал гроб, мотивируя это тем, что ранение их покойного товарища — слишком тяжелое зрелище. Вся команда стояла, низко опустив головы, прижав руку к сердцу и тихо вытягивая мелодию гимна Америки. А потом в небо отсалютовали все турели заливающегося слезами Инженера — Солдат был его лучшим другом и, по версии злого языка Хайнца, безотказным доминирующим любовником. Техасец плакал, как маленький ребенок, и клялся своей дочерью, что найдет убийцу и отомстит. Штайнхерц стоял с опущенной головой, и никто не видел, как он косо улыбнулся. "Кажется, Жан, голодным ты не останешься". Губка осторожно скользила по чуть загорелой коже, оставляя блестящий мыльный след с пузырьками. Жан урчал от удовольствия, подставляя лицо под мощную струю горячего душа и почти что соблазнительно выгибая спину. Почти что – ведь кто из его прежних любовниц сейчас осмелился бы даже подойти к получеловеку-полуосьминогу, жадному до человеческой плоти? Раз в неделю Хайнц менял ему воду в ванночке и вел «зверюшку» мыться. Сначала это было дико противно – вычищать из присосок засохшую и стянувшуюся слизь, не говоря уже о том, что приходилось вычищать некое подобие ануса, из которого периодически вытекало что-то похожее на пахнущие ржавчиной чернила. Но некий писатель, к слову, соотечественник Жана буквально требовал заботиться о тех, кого приручили. И Медик, скрепя сердце и скрипя зубами, выполнял эту естественную, хоть и мерзкую обязанность. А недавно Штайнхерц заметил, что ему это даже нравится. Нравятся кубики пресса, плавно переходящие в нежно голубую симметричную «звезду» щупалец, и тугие мускулы. Нравится, когда Шпион, благодарно урча, обнимает его за ноги и утыкается лицом чуть ниже паха. И Хайнц надеялся, что эти сдвиги в сознании прекратятся тут же, как только к нему приедет его любовница. И он считал дни до ее приезда, стараясь заглушить мечтами о ее теле нехорошие мысли по поводу своего наивного плода экспериментов. За день до приезда она позвонила ему и сказала, что не приедет. А на другой день у Жана был намечен «банный денек». И подсознание Медика сдалось. Спрут удивленно рыкнул, когда хозяин вдруг припал губами к его шее, грубо закусывая ее зубами и сопя от возбуждения. Но, как и все животные, Шпион великолепно учуял желание Хайнца – и понял засос на шее как приказ к действию. Когтистые руки обняли немца, а особо игривое щупальце скользнуло на оттопыренную ширинку его штанов, без труда расстегнуло ее и обвило напряженный член, заставив Медика сладко застонать от наслаждения. Все-таки у него уже полгода не было женщины. — Ah-h, mein Scha-a-atz… Хайнц повернул послушного Жана к себе спиной, целуя натянутые мышцы, а пальцами захватывая соски и резко сжимая их. Шпион закинул голову и нежно взвыл от удовольствия; заведя руки за спину, он обнял Медика и прижал к себе, чувствуя, как чуть выше щупалец тыкается горячая головка влажного члена хозяина. Инстинкты в голове вопили, что это будет что-то болезненное и опасное, что надо бежать, ползти подальше… но их заглушали другие инстинкты – возбуждение, счастье от того, что Хайнц так любит его, так хочет…. Медик раздвинул щупальца и нащупал пальцем маленькую сжатую дырочку, окруженную крохотными присосочками. Жан забеспокоился и заворочался, пытаясь выбраться из хватки мужчины без применения грубой силы – и тут же Хайнц резко приложил его лицом о кафельный пол, до синяков вцепившись пальцами в щупальца, и рывком вошел, хрипло выдохнув от наслаждения. — Ja-a… Жан замычал от боли, вцепившись когтями в кафель и оставляя на нем глубокие борозды, из бирюзовых глаз потекли густые синие капли. Он не понимал, почему и за что такой нежный и заботливый хозяин насилует его, зачем причиняет такую боль – чем он, Жан, обидел его? Шпион никогда не жалил и не кусал Медика, он так любил его, все было так хорошо, буквально мгновение назад по его телу ласково скользила губка, а час назад его кормили с рук – почему же сейчас каждая клеточка тела вопит о невыносимых страданиях, в глазах мелькают белые вспышки, болезненно раздраженные присоски истекают синей тягучей жидкостью, а Хайнц, резко вдвигаясь все глубже и глубже, стонет грубым, незнакомым голосом: — Meine Schlampe… nur Tier, aber egal… Oh-h-heilige Scheiße… Шпион прижимается щекой к кафелю и только обессилено вздрагивает от каждого движения хозяина. Густые слезы смывает душ, и они утекают в трубу вместе со слизью из щупалец, спермой Медика и голубой кровью из разодранного ануса. Жан тихо плачет, забившись в свою ванночку, в которой Хайнц так и не поменял сегодня воду – плачет из-за совсем человеческого разочарования, когда единственный человек, которому ты доверял и которого любил, причиняет тебе самую невыносимую боль. Штайнхерц не плачет ни о чем. Он просто спит у себя в кабинете, наконец избавившись от назойливого возбуждения и совсем не думая о том, что Жан сейчас страдает. Ведь о чем может страдать животное, которое и так будет тебя любить? — Ты должен его усыпить. Хайнц удивленно открыл один глаз и скосил его на Маттину, лежащую рядом с ним. Стройное красивое тело, огромная мягкая грудь, идеально белая кожа и внешность «арийской валькирии» — холодные голубые глаза, светлые брови и солнечно-рыжие косы, будто по подушке разметались искры огня. Бесплодная, бесстыжая и умелая в постели, решительная и хладнокровная на работе, она была бы для него совсем идеальной – если бы не ревность, выливавшаяся еще в институте в расцарапанные мордочки его мимолетных обожательниц, за ночь с ним расплачивающихся последующей порчей внешности при помощи девятиинчевых ногтей Маттины. И, кажется, на сей раз она приревновала его к милому безотказному Жану, который с того самого дня в ванной уже не так радовался хозяину – забивался в уголок и дрожал, как осиновый лист. — Усыпить? Aber warum? — Darum. Тебе не кажется, что какой-то мутант, плод экспериментов «наобум, авось да выйдет», занял слишком много места в твоей жизни? Штайнхерц понял, что она права. Вот уже неделю он отбросил все свои обязанности, только чтобы ухаживать за Жаном. Не раз коллеги жаловались ему на свое здоровье – он давал им упаковку активированного угля и теснил из медпункта, объясняя это своей занятостью. И не раз уже Маттина приезжала и уезжала, так и не повидав своего любовника. Ноготь женщины прочертил от его груди до паха длинную царапину, набухающую кровью, затем остренький язычок проделал тот же путь, слизывая крохотные красные капельки и замирая на накачанном животе, там, где дорожка прозрачных волосков на животе спускалась под резинку скромных серых плавок. — …Я уж и не говорю о том, что он отдалил нас друг от друга. Она требовательно стянула с него плавки и начала массировать твердеющий член, раздражая ногтем головку. Хайнц тихо застонал от удовольствия, а Маттина продолжала свои увещевания тихим, безразличным голосом. — Неужели тебе милей трахать недочеловека-недоживотное? Неужели ты готов променять меня на восемь щупалец и собачью преданность? Посмотри на меня, посмотри внимательно… Она села на его живот и прогнулась назад, уперевшись руками в кровать. Прекрасные плотные груди с напряженными нежно-розовыми сосками поднимались и опускались от глубокого дыхания, рыжие волосы стекали по молочно-белой коже, как раскаленная лава, вишневые губы чуть приоткрылись, будто умоляя целовать их до бесконечности, бедра ерзали по возбужденному достоинству Хайнца. Несомненно, она была куда лучше тупоголового чудовища, но… — Я не могу его усыпить. – она хотела было заспорить, но Хайнц требовательно прижал ладонь к губам женщины. – Я потратил на него слишком много сил. И я люблю его – как зверька, как плод экспериментов… Маттина надула губки: — К этому добавь: «Я люблю его, как безотказное очко с тентаклями по периметру». Поджав губу, Хайнц завалил женщину под себя, до хруста сжимая тонкие запястья. Она вскрикнула от боли, когда острое колено надавило ей на живот. — Хорошо, meine Süße. Твоя дыра мне ценнее. Маттина ухмыльнулась, обхватив его ногами за поясницу. — Давно бы так, любимый. А теперь возьми меня – и еще раз оцени все мои преимущества. — Жан, майн кецхен, выходи, не бойся! Хайнц осторожно, прижимаясь спиной к грязной стене коллектора, заглянул за угол. Туннель был пуст, где-то капала вода, и каждая капля отзывалась невероятно гулко, как шаги в заброшенном храме. Штайнхерц уже час исследовал канализационные ходы в поисках спрута, держа в одной руке фонарь, а в другой — шприц с ядом. Халат насквозь пропитался тухлой водой и местами вымазался водорослями и плесенью, ноги вымокли до нитки, а очки тут же запотевали от любых испарений, поднимавшихся из глубокой черной воды с нефтяными разводами, а треклятая головоногая скотина все не появлялась. — Майне Либе, я тебя покормить пришел! Я не буду делать тебе больно, Жанхен, выходи! Мутант забился в тупик, закрыв уши руками и мотая головой. Он слышал все, о чем говорили Хайнц и Маттина, он понимал, что есть лишь два варианта — либо умрет хозяин, либо он, Жан. Он все понимал, и самой главной ошибкой в расчетах Хайнца было то, что он и не предполагал, что Жан мог что-то чувствовать. Сейчас сердце спрута ныло от обиды, от горького осознания того, что какая-то второсортная самка значит для его хозяина гораздо больше... Сердце сгорало от боли, одновременно требуя мести и при этом опасаясь причинить вред тому, кого до сих пор любило. И Жан сдался. Синие щупальца мягко обвили ноги и поясницу Медика, истекая синими соками вперемешку с черной водой. Жан простил его, слепо веря, что хозяин просто пришел навестить его — и любовь к создателю заглушила плохое предчувствие, дико вопящее о побеге и укрытии. — Ну вот, мой хороший, мой послушный мальчик... — пальцы нежно чесали спрута за ухом, постепенно спускаясь к шее. Жан разомлел, ласково мурлыча и возя носом по халату на животе Медика. И эту негу неожиданно будто разбила ослепительно-белая молния дикой боли, когда в шею воткнулся шприц, заполняя каждый сосудик, каждую веточку нервов сумасшедшим жжением, от которого хотелось разорвать самого себя на куски, пытаясь промыть их в грязной, насыщенной дикими отбросами воде — что угодно сделать, лишь бы боль прекратилась!.. Хайнц отшатнулся. Фонарь упал в воду и погас. — Матти... Ты же говорила, что это снотворное... Спрут извивался в воде, щупальца хлестали по склизким бетонным стенам туннеля, из горла вырывался будто бы раздвоенный вой, когти раздирали кожу на груди и горле, а глаза налились кровью и закатились. И Штайнхерц впервые в своей жизни закричал от ужаса, когда одно щупальце вдруг схлопнулось на его шее, впиваясь присосками в ту самую жилку, которую когда-то мог пережать Доу — и не было бы сейчас этой смертельной схватки между умирающей тварью и убиваемым создателем, не было бы той ужасной сцены в душевой, а была бы Маттина, скрывающая под черной вуалью отсутствие слез, и обезумевший от горя Жан, по ночам воющий в акведуках когда-то родной базы Синих. Ему уже не хватало сил, чтобы даже выть от боли. Изодранная грудь со свисающей клочьями плотью поднималась и опускалась от тяжелого дыхания, глаза стекленели, по заскорузлой маске ползли густые вишневые капли — Жан плакал кровью. Щупальце ослабило хватку, безвольно шлепнувшись в воду, и труп Медика мягко упал в клубок еле шевелящихся синих щупалец, теряющих свой цвет. Спрут умирал, из последних сил обнимая труп своего хозяина. В глазах светлело, и постепенно появлялись образы прошлого — прекрасные женщины, засыпавшие у него на груди, губы Хайнца, заботливо прижимающиеся к его разгоряченному от случайной простуды лбу, ласковые руки в красных перчатках, мягкая губка, скользящая по плечам... Жан прижал к груди навсегда уснувшего хозяина, заливаясь кровавыми слезами, свет в глазах становился все ярче, щупальца шевелились все слабее. — Либе... ...В этом туннеле не было света. Были только два тела, постепенно обволакиваемые загустевшей от смолы и нефти водой, и гулкое эхо капель — как шаги в проклятом храме.