Четыре слова

Все еще зеленое поле освещало по-осеннему свежее утреннее солнце. Здесь война еще не хозяйничала и оставила все таким, каким оно было все эти годы. Красивая девушка в незастегнутом пальто вышла из дома и, остановившись на крыльце, посмотрела на горизонт, прикрыв глаза ладонью-козырьком. Листва растущих рядом деревьев приятно шептала, шурша на ветру. Где-то далеко в городе лаяли собаки. Эрика Рихтер, несмотря на то, что ей не так уж давно исполнилось всего семнадцать, была преданной патриоткой своего государства. На стенах ее комнаты всегда висело множество агитационных плакатов с изображением Гитлера. Эрика всегда громче всех пела «Дойчланд, дойчланд убер аллес» в школьном хоре. Она обожала своего отца — бывшего оберфюрера СС. Она была горда тем, что ей выпала такая честь — жить в то время, когда их страной руководит великий фюрер. Но в июле сорок второго года все изменилось — Эрика начала терять все, что имела до этого. Сначала — друзей. Ее отца отправили на работу в новый лагерь под Варшавой — «Треблинка-2». Она помнила, как не хотела уезжать, оставляя своих друзей в Германии. Но родители решили все за нее — она ведь уже взрослая девочка. Потом — семью. Второго августа сорок третьего года в лагере вспыхнуло восстание — пленные тайно захватывают оружие в лагерном арсенале и пытаются бежать. Хоть план заключенных евреев был раскрыт ранее, чем был реализован ими, они все же попытались сбежать, штурмуя ворота. В это же время пленные сжигают большую часть лагеря. Тогда и погибли ее родители — отец в пожаре, а мать застрелил один из тех сбежавших евреев. Веру же Эрика потеряла давно — в тот самый момент, когда впервые увидела густой дым, валящий из печной трубы, и услышала тот отвратительный запах, который она запомнила на всю свою жизнь. Веру во все: в фюрера, в людей, в Бога. После утраты родителей, ей, как дочери уважаемого человека, обещали помощь, но девушку лишь отправили к какой-то одинокой бабке, живущей километрах в пятидесяти от этого лагеря. Эрика ничего не могла с этим поделать — она была слишком избалованным ребенком, который не умел ничего делать в этой жизни самостоятельно, поэтому смирилась — собрала все свои уцелевшие вещи и поехала к ней. Потянувшись, Эрика улыбнулась самой себе и пошла в сарай — ей еще предстояло на велосипеде поехать в город. На ходу она заплетала свои белокурые волосы в аккуратные косы — чтоб не мешались. Зайдя в просторный сарай, девушка, напевая себе под нос прилипчивый мотивчик очередного марша, вальсируя, направилась к стопке дров, как ее внимание привлек какой-то чужой звук. Остановившись и замолчав, Эрика прислушалась — звук исходил от темного угла, который закрывал пышный стог сена. Приблизившись к стогу и заглянув за него, она увидела молодого человека, грязного, испачканного в грязи и запекшейся крови, в разодранной одежде, с покусанной собаками ногой; он тихо стонал, свернувшись в углу. Любопытство вместе со страхом съедали девушку — она никогда раньше не видела этого человека, хотя что-то знакомое в нем было. — Помоги мне, — прошептал он с трудом, когда она чуть ближе наклонилась к нему. Эрика испуганно отпрянула от него — она знала, что ей стоит сразу же заявить о нем. Она боялась его. Кто он? Откуда тут взялся? Еще и весь в крови… Но что-то, какое-то новое для нее чувство шевельнулось в ее сердце, когда она услышала его голос, и, решив, что бабка все равно еще в городе и ничего не узнает, девушка, до этого стоявшая в оцепенении в паре шагов от парня, кинулась в дом за бинтами. Перевязав незнакомцу рану на ноге и умыв его, Эрика пододвинула к нему миску с хлебом и, сев рядом с ним, стала разглядывать его. Это был молодой парень с короткими черными волосами, торчащими, как перья, во все стороны. Тонкие крылья его большого с горбинкой носа отчаянно трепетали при каждом вздохе. Плотно сжатые губы чуть дрожали. Широко раскрытые карие глаза, от которых так и сквозило добротой, с испугом смотрели на нее. Эрика сразу догадалась, что он еврей. Догадаться было легко — на нем все еще были надеты полосатые лагерные штаны. Наверняка сбежал из лагеря, причем давно… Треблинка или Собибор?.. Она отравленным пропагандой разумом понимала, что не должна была ему помогать, что должна была позвать полицаев, но… Эрика чувствовала сердцем, что она делает все правильно. Она узнала его. Все установки против евреев и других не немцев, которые долгие годы вдалбливали в ее светловолосую головушку, дали трещину еще тогда, когда она впервые увидела дым, и сейчас — рухнули в один момент. Они из прочной стены, блокировавшей все ее действия, превратились в пустую пыль. Наконец девушка смогла взглянуть на мир открытыми глазами. Линза великой национал-социалистической идеи ее очков окончательно разбилась. — Как тебя зовут? — наконец спросила она, когда молчание стало казаться ей невыносимым. Она сама не знала, зачем задала этот вопрос, ведь ответ она уже заранее знала, но спросить что-то надо было — молчание ломало ребра изнутри. — Яков, — тихо ответил он. — Яков Шлезингер. Эрика задумчиво сдвинула свои светлые брови, ее небесно-голубые глаза потемнели. Она так и знала — сразу узнала его… Девушка с детства знала человека по имени Яков Шлезингер. Яков был ее лучшим другом, когда она была маленькая, когда никого не волновало то, какой ты национальности. Наглый темноволосый мальчишка — сын простого портного — чем-то смог привлечь ее внимание и расположить к дружбе, несмотря на то, что был на три года старше. В округе были другие дети, но они общались только друг с другом, не желая принимать в свою компанию еще кого-либо. Яков научил ее играть в футбол и кататься на велосипеде; он защищал свою маленькую подругу от местных хулиганов и обещал, что никогда ее не бросит. Она до сих пор помнила, как он подрался с одним парнем, который был на пару лет старше его, только из-за того, что тот обозвал ее; помнила его порванные после драки на колене брюки, подбитый глаз и текущую из носа струйку крови — он стоял и улыбался ей, довольный. Но неожиданный переезд в другой город и резкая смена власти разлучили друзей — с тех пор они не видели друг друга. Эрика все это время не вспоминала о Якове, но сейчас он сидел перед ней и глядел на нее своими мягкими глазами как тогда, в детстве. — Ты выдашь меня? — шепотом спросил он после долгого молчания. Страх все еще прочно держал парня в своих объятиях, из которых он никак не мог выбраться. Сердце неистово билось где-то в горле. Ему казалось, что время идет неумолимо медленно, а молчание вот-вот разорвет стены, но… ему лишь казалось это. Он ждал лишь четырех слов… — Нет, — сразу же ответила она, — я тебя не выдам. Яков удивленно смотрел на нее. Карие глаза раскрылись в изумлении еще шире. Он никак не мог поверить в то, что девушка с идеальной арийской внешностью, в которой он узнал своего дорогого друга детства, могла сказать ему эти слова. Парень испуганно отодвинулся от нее в сторону, вжимаясь в угол еще больше, пытаясь будто и вовсе раствориться в царившей в этом углу темноте. — Я не выдам тебя, — уверенно повторила эти четыре слова Эрика, приятно улыбнувшись. — Яков, я помогу тебе. Я не выдам тебя. Можешь мне верить. — Почему? — с трудом выдавил он из себя, смотря на нее своими большими темными глазами, которые странно блестели в темноте. Несмотря на то, что он был старше ее, он боялся ее. — Почему, Эрика? — Потому, — она положила руку на то место на груди, где было ее сердце, — я чувствую, что должна так сделать. — Тебя поймают… — Если я не помогу тебе, то тебя тоже поймают, — невесело усмехнулась она. — Вместе будет легче. — Но как же, — Яков никак не мог собраться с мыслями, — как же… это? Я ведь… еврей, а ты… — К черту, — произнесла она, — мне плевать. — Но, встретившись со все еще испуганным взглядом темных глаз, вскрикнула: — Все еще не веришь мне? Да что же мне сделать, чтобы ты наконец поверил!.. — Постой, постой, — зашептал он, перебивая ее, когда она повысила голос. — Я верю. Верю… — Помнишь, — она подсела ближе к нему, обхватила его лицо ладонями и, чувствуя, как по щекам потекли горячие слёзы, произнесла, — когда мы были маленькими, то ты защищал меня от мальчишек-хулиганов? Да-да, Яков, я все помню! Теперь я тебя защищу. Время расплачиваться по счетам.