Глава 17. Сатисфакция... и хрупкое согласие (8 серия АДъ)
4 декабря 2021 г., 10:07
Примечания:
Дорогие мои читатели! Выкладываю всю Главу по новелле "Сатисфакция". Новелла получилась гигантская ) ведь в ней очень много важных сцен и событий. Читать можно как всё полностью, так и с середины текста.
Всем хороших выходных и приятного чтения!
***
– Што ето Вы, барин Иаков Платонович! – воскликнула надтреснутым голосом Андреевна, – неужто и не ложились вовсе? Она распахнула двери в утреннюю, озаренную белыми лучами утреннего солнца, залу, и вошла – как раз в ту минуту, когда Яков Платонович отложил опостылевшее за долгую ночь перо. Его слободская нянька, тихо проплыв мимо в своих войлочных чунях – с объемистой корзиной в одной руке и связкой лучины в другой, поспешила сбросить свой скарб, и принялась подвязывать занавеси. - Здравствуй, Андреевна. Вот, не ложился сегодня, – с легким вздохом ответил ей Яков Платонович, стараясь не вспоминать о кружевной горке подушек в его спаленке, что прождали всю ночь под портретом Вольтера, да так и не дождались его. Он поднялся из-за стола, устало улыбаясь, – всё работал. – Охо-хо-о-о-х, напасть-то кака-а-ая… – в тон ему сочувственно протянула поденщица. И приободрила: – Та што уж теперь! Я, когда так, угошшать Вас, барин, стану. Есть тут у меня… Ш-шас. И она ловко перенесла со стола его письменные предметы и бумаги, да так осторожно, что Яков немало подивился такой уважительности к непонятному от простой деревенской старушки. Меж тем Андреевна смахнула невидимый сор со скатерти и принялась расставлять посуду. Яков отошел к окну, чтобы не мешать ей, и попытался стереть с изгвазданных пальцев чернила. Выходило не слишком успешно, и Штольман бросил затею. Повернувшись к подоконнику спиной, он устало оперся о него руками. Андреевна принялась сноровисто вынимать из корзины разные яства, разворачивая чистые холстины, и по комнате разлился дух свежей еды, маслица и выпечки. Штольман, вдруг ощутил, как сильно он оголодал, и радостно потянул носом! - О-от, – принялась перечислять его нянька, – расстегайчики с кашей, да судаками, у свояченицы прихватила спозаранку. И блины с грибным припеком – сама напёкла! Малины принясла на меду. Ишшо есть у меня картошечка горячая со смятаной, да шкварки свиныя… - Разбогатели что ли семейством, Андреевна? – тронутый такой непривычной для бедной старушки щедростью, спросил Яков. - Та што-о-о Вы, барин, потешаться изволите? – смутилась донельзя Андреевна, махнула коричневой дланью, – куды нам… Все, што есть, токмо Вашими молитвами, да заботами и устроилось, - и истово поклонилась ему в ноги. Якову стало совсем неловко: - Да зачем ты... А Андреевна продолжала: - Давеча к празднику-то как одарили, а? Позабыли уж? - Позабыл, – улыбнулся он. - А и зря, – ласково пожурила-покачала она головой, обвязанной по обыкновению темным платком, – я ужо за Вас, Иаков Платонович, свечку-то у алтаря поставила. Угодников-то Божиих помнить, и почитать надобно. Да ишшо апостолу об Вас помолилась. Апостол Иаков – енгелиста Матфея побратим – то Ваш он, барин, небесный покровитель! Помните о нем, и он тогда о Вас завсегда помнить будет. Силы невиданной он угодник, самого Христа осязал. - Откуда ты все это знаешь, Андреевна? - Наро-од знает, так и я знаю, – опять улыбнулась поденщица, и лицо ее растрескалось мелкими морщинками-лучиками, отчего стала она похожа на печеное яблочко, – давно живу… Она и не ворчала совсем сегодня, явно пребывая в приподнятом расположении духа. И Штольман подивился такому преображению, он и улыбки ее до сих пор никогда не видел. Андреевна, неслышно шурша, ушла и вскоре принесла вскипевший маленький хозяйкин самоварчик, за которым тонкой струйкой протянулся по комнате ароматный еловый дымок. - Прошу, барин, откушать чаю, – Андреевна торжественно налила ему из самоварчика дымящуюся чашку. Яков, успевший к тому времени окатить холодной водой лицо и затылок, с жадным удовольствием накинулся на угощение. Наклонив голову вперед, он выискивал пирожок посочнее, да шкварку порумянее, накладывал круглые печеные картофелины, с завидным постоянством отправлял их в рот, не забывая запивать чаем, и все не мог наесться. По зеленым обоям уже заскользил уверенный утренний свет. Он отскакивал от подвесок потолочной люстры негромкими бликами, и блики вертелись на столе, ноже и вилке, и на ладонях Штольмана, и казалось, будто в комнате играет светом полуденная весенняя зелень… Пока Яков угощался, старушка, подперев щеку кулачком, умильно любовалась на него, а потом спросила: - А што вот говорят, барин, мститель в нашем городу объявился, а? Али врут? Дух охфицера, говорят, убиенного мстит своим обидчикам. Али брешут в слободке? Вам теперь как духа споймать? - Слышала уже, Андреевна! Быстро все же в Затонске слухи разлетаются, - Яков все еще не привык к местной огненной скорости перехода сведений от жителя к жителю. - Да слыхала ужо, как не слыхать… Только и разговоров, што об убиенных охфицерах. Я вот кумекаю, надо бы Вам, барин, у инвалидов поспрошать, может, выведаете чего… И принялась разжигать в камине березовые поленья, чтобы прогреть его простывшее за ночь жилище. А Штольман сразу смекнул, что совет-то ценный, и что он, действительно, мог бы «поспрошать» об офицерах, как и о Варфоломеевском поручении, у своего мальчишки-осведомителя, солдатёнка Акимова, а вернее – у его отца, военного инвалида, который мог что-то знать. Этим Яков решил заняться днем, а пока… Старая служанка по обычаю захватила для него свежую газету. Он развернул «Затонский телеграф», еще резко пахнувший типографской краской, и принялся просматривать пестрые объявления. Штольман всегда с любопытством их читал – изучал местные нравы, набирался наблюдений, да и просто развлекался от души. Вот и сегодня, в надежде отыскать в сенсациях местного пошиба какую-нибудь зацепку по своему делу, он начитался разного. К примеру, самое верхнее объявление обличало и призывало: «Стыдно! Стыдно не уметь говорить и писать по-немецки, французски, латински, итальянски и польски, когда имеются въ продаже прекрасные самоучители. Цена съ пересылкой: 1 языка – 1 р., 2 хъ языковъ – 1 р. 75 к., 3 хъ языковъ – 2 р., а сразу 6 ти – 1 р. 20 к.». Этот торговец, определенно, страстно верит в людей! – подумал и даже рассмеялся Штольман. Следующее объявление веско сообщало миру: «Ищу место сторожа, маляра, или баяниста. По части увеселительной имеются рекомендации». А вот такой удалец место точно под себя найдет, и быстро! – полиция в лице Якова была совершенно спокойна за него. Далее следовало животрепещущее: «Городская управа объявляет, что при Вокзальной съезжей части два дня находится белый приблудившийся козел. Хозяев просим поторопиться, пожарные – хотя огнеупорные, но все же не железные». А вот тут оставаться спокойным за съезжую часть полиция, пожалуй, не могла. Как там еще с хозяевами обернется, может, и не захотят они возвращать своего беглеца? Он снова негромко рассмеялся. «Лучше нет мыла, — утверждалось в следующем экзерсисе, украшенном замысловатыми виньетками, — чем мыло, варенное г-ном Н.П. Арефьевым. Моет экономно, сохраняет белье от износа и готовится благодаря знанию, из рода в род переходящему. И никому, кроме г-на Арефьева, неизвестному». Знает ли г-н Арефьев в промысле мыловарения, Якову было неведомо, но заинтриговать публику автор точно умел на все сто: торговля у него хорошо пойдет! Полиция еще немного повеселилась над объявлениями горожан и переключилась на титул. А вот там, как обычно, размещалось самое неприятное. Под броским заголовком «Убийца в шинели. Как дух погибшего офицера мстит своим обидчикам через десять лет» следовал подробный отчет – с именами и регалиями убиенных офицеров – о серии смертей и о напрасной ночной погоне полиции за преступником. Это все тот же борзописец г-н Ребушинский оповещал город, что «полиция никогда не сможет выяснить, какая напасть с ними приключилась…», и далее все в том же духе: Якову уже был знаком его стиль. Вот откуда слухами-то земля затонская полнится, следовало сразу догадаться. И откуда только этот проныра так ловко и быстро добывает сведения? Ведь только что все произошло! Может, ему кто-то из прямо участка сведения поставляет? А вообще, мне бы таких осведомителей! – подумал с досадою Штольман, и отбросил газету. Он досадовал, что мысли его от приятного бездумного веселья вновь вернулись к трудному делу, делу, которое следовало очень быстро решить – реальность напоминала о себе и не позволяла расслабляться. Ему пора было отрываться от уютного завтрака и, позабыв про бессонную ночь и вчерашние промахи, отправляться на службу. Одеваясь, он подумал, что, наверняка уж, Мироновы тоже прочли эту статью. И Марья Тимофевна, верно уж, разволновалась. И Анна могла... Как-то там Анна! - с прорвавшимся беспокойством вдруг подумал он, - спалось ли ей после потрясений этой ночи? Или она, как и он, всю ночь просидела в бессонных раздумьях? Мысли его неостановимым вихрем закружились вокруг саднящего дела, от которого он всего-то и отвлекся, что на ночные часы, а теперь оно продолжило довлеть с новой силой. Итак, что у него есть: Набокин убит, Ишутин убит. Дубов пропал… Виктору Ивановичу каждую минуту грозит смертельная опасность. И стрелка они вчера упустили два раза: сначала у дома Мироновых, а после – уже он сам, когда уклонился от грозного ножа. А еще Садковский. «Уверены, что Садковский погиб?», – спросил он вчера Миронова-старшего. И увидел, что Миронов-старший совершенно в этом не уверен. Так же, как и сам Штольман. И сыщик понял, что ему следует сделать прямо сейчас, перед службой.***
Выйдя на улицу, все еще по-октябрьски яркую, ветреную и крепко пахнущую недавно пролетевшим дождем, Штольман кликнул случайную пролетку. Он спешил на вокзал – необходимо было как можно скорее послать запрос в столичное Военное ведомство, дабы выяснить хоть что-то о судьбе Садковского! Числится ли он в списках погибших или пропавших без вести? Награжден ли посмертно, или счастливо живым?.. Яков остро понимал, что пригодятся любые крупицы сведений. Времени для оставшихся в живых, намеченных мишеней оставалось мало, события шли косяком, и одно скорбнее другого. «Где же Вы теперь, поручик Садковский? - думал он, едучи через оживленные слободские окраины, – возможно, как и многие воевавшие помещики, обретаетесь в захудалой деревеньке с двадцатью крестьянскими дворами, и они, жалея Вас, бывшего своего барина, делятся тем, что сами снедают; и выходите Вы по утрам на крыльцо в засаленном халате и комнатных туфлях на голые обветренные ноги – играете с собакой, стреляете по воробьям, а после пьете горькую?..». …Через полчаса сыщик домчался до станции. Вокзал жил обычной размеренной жизнью, совершенно отличной от городской. Маленькая станция была полна посетителей, мирно ожидавших на деревянных скамьях дальнего путешествия. Суетились ребятишки, кто-то курил, кто-то перекусывал пирожками от щедрот лотошника, кто-то читал газету… В углу зальцы играла гармошка, и затонские мещане, собравшись в кружок, притоптывали под веселый наигрыш, разгоняя скуку. Вот издали загудел стремительно приближающийся локомотив, и станционный смотритель грянул в свисток – под зальным куполом тотчас же разбежался рой разбуженных голосов. Пассажиры взнялись с мест, хватая баулы и чемоданы, и устремились к выходу. Преодолевая всю эту сутолоку, Штольман быстрым шагом направился в рубку, где знакомый телеграфист, поприветствовав его приязненным кивком, споро и ловко отбил ключом нужный запрос. Важное дело было сделано, и Штольман слегка выдохнул. Когда он уже к полудню добрался до участка, выяснилось, что Сыскной кабинет пуст, а Коробейников все еще рыщет в городе по его ночным поручениям. Уже почти обед, а юноша лишь прислал записку весьма туманного содержания: «Яков Платонович. Был в оружейной лавке. Удалось выяснить, что нож охотничий, обычный, не специального заказу, что прискорбно, я полагаю. Но я не унываю и продолжаю искать по следам в городе. Настроен вернуться с уловом!». Яков Платонович уселся за стол – ждать, чем обернутся коробейниковские поиски, а сам принялся думать: что дальше? Из отмеченных на фотографиях – в живых осталось двое, и как бы к сегодняшнему обеду и вовсе не один Виктор Иванович. Ведь о судьбе Дубова на данный момент им ничего не было известно. У себя дома Дубова не видели, где он прятался – Бог весть. Стало быть, ни проследить за ним, ни защитить его от опасности у сыскарей не было никакой возможности… Нужно было терпеливо ждать хоть какой-то информации о Садковском. Но именно сейчас – Штольман это чуял – любое терпеливое промедление было смерти подобно. Пока придет ответ из Военного ведомства, он может потерять немногих остальных. Не сберечь их. Не сберечь Виктора Ивановича. И он себе этого никогда не простит. Как и Анна Викторовна – не простит, а тогда… Ее умоляющий, тревожный взгляд загорелся перед его внутренним взором, и немой страх дочери за отца кольнул его в сердце. Что же делать… Сжав в мгновенном бессилии кулаки, он заерзал на стуле. Он уже готов был ринуться на ловлю всех высоких мужчин Затонска в шинелях и капюшонах, мало-мальски походивших на ночного стрелка – лишь бы что-то предпринять! И вдруг его осенила простая мысль: а ведь следует поспрашивать о фигурантах дела местное военное начальство, вот что! Глядишь, и всплывут какие-то сведения об офицерах Дубове, Садковском, Миронове!... Помнится, еще в сентябре на балу в местном Дворянском Собрании его представили статному генералу Андрею Арефьевичу Трофимову и его супруге – дородной генеральше, и этот служака николаевской выправки с совершенно белыми, подведенными к усам бакенбардами, и зачесанными вперед височками тогда понравился ему. Генерал ведь как раз собрался в ноябре устроить большой прием в честь десятилетней годовщины окончания турецкой кампании. О предстоящем грандиозном событии пестрели объявлениями все городские тумбы, да и в «Затонском телеграфе» дали большую новость. А теперь, что же? Не мог ведь генерал Трофимов не узнать о скорбном поредении среди офицерского состава героев прошлой войны... И может быть, в силу сочувствия он пойдет навстречу полиции и расскажет о том, чего Штольман еще не знает? И поможет понять, что толкает убийцу мстить своим товарищам? И еще одна причина наведаться к генералу была у Штольмана – все то же поручение полковника Варфоломеева. Пора, пора было начинать собирать сведения о полигоне. План созрел в голове, и он уже встал со стула, собираясь ехать, когда в кабинет вбежал крайне возбужденный Антон Андреич, и за ним двое городовых втащили упирающегося шарманщика, мертвой хваткой вцепившегося в свою шарманку. Ее тут же принялись отбирать служивые, а шарманщик, разиня рот, стал непонимающе озираться, сверкая из-под отросших, давно немытых волосеьв, синими глазами, и прекрасная новенькая фуражка с кокардой создавала странный контраст с его обветренным бродяжьим лицом. Штольман, недоуменно наблюдавший эту картину, понял, где пропадал полдня его помощник. Вот по каким следам рыскал Коробейников! По следам фантазий разлюбезной ему духовидицы Анны Викторовны. Что ж… Сыщик подавил нежданное неприязненное чувство к романтической прыти помощника, и даже подумал, что проверить шарманщика, и вправду, не помешает. Всё, что сейчас может помочь Мироновым, следует проверять. Он ведь и сам буквально только что собирался арестовать всех хозяев шинелей в этом городе… - Вот он, супостат! – распаленно вскричал меж тем Антон Андреич, и принялся палить по арестанту резкими, карающими фразами, – ростом похож, шинель вроде та! Фуражку сними! И как фамилия? Перепуганный бродяга стянул фуражку и забормотал, не по-местному сильно окая: - Госсьподи… Василий. Коржов… Коржов я, – и задышал мелко-мелко. - Род занятий? - Так это… Странник… - Бродяга! – резюмировал прокурорским непререкаемым тоном Антон Андреич, – отвечай. Где взял шинель, фуражку? Н-ну?! - Так это. Барыня одна пожаловали. По доброте, по доброте! – попытался оправдаться перепуганный странник Коржов, и уставился на Штольмана в молитвенной мольбе, инстинктом почуяв, кто сейчас в кабинете более всего расположен судить его «по доброте». И вправду, даже при внимательном взгляде Яков не увидел в нем той офицерской породы, которую нельзя вытравить ни многолетним бездельем вдали от службы, ни кутежами, ни водкой. И хоть и был Коржов высок и строен, но, скорее всего, он, действительно, странник, калика перехожий, коих по дорогам русским билось немеряно, особенно под большие церковные праздники. Занесло, видно, в Затонск по холодному времени, - подумал Штольман, - так может, и пригрел кто. (снова рекомендую чудный рассказ об этом герое от Надежды Дегтяревой :)). Он вынул злополучную фотографию, еще раз взглянул на профиль поручика Садковского. Нет, не похож. - А тепе-ерь, рассказывай! Как стрелял в адвоката Миронова, как остальных людей убива-ал?! – уже не спрашивал, а рыком зарычал Коробейников, и видно было, что переживает помощник не на шутку за семейство Мироновых, и за то порвет сейчас несчастного бродягу в клочья. Штольман и не заметил, когда успел восторженный юнец приобрести острую хватку дознавателя. Откуда только сила в нем такая взялась? Мужает помощник, ничего не скажешь. Меж тем доведенный страхом до белых глаз шарманщик впал в настоящее буйство и принялся с неожиданной силой биться в руках городовых и кричать: - Ваше блах-хородие! Не убыв-а-ал! Не убыв-вал я!! Городовые, Дементьев и Меркушин, еле и удерживали его. Распаленный его сопротивлением Антон Андреич уже замахнулся для крепкого удара… Пора было останавливать эту общую истерику. И Штольман слегка одернул помощника: - Что ж Вы его пугаете, Антон Андреич, так он нам ничего не скажет. Его негромкий голос подействовал, и Антон немного успокоился. Он поднес к носу шарманщика охотничий нож убийцы, и спросил уже тише: - Ну, говори. Нож – твой? - Не мой! Не мой нож! Мой в сапоге! – заблажил шарманщик, которому терять было нечего, и Яков приказал помощнику достать лезвие. Как он и думал, оно было самодельным, неровным, обмотанным по рукояти серой бечевой. - Но нож все-таки есть? – не сдавался Коробейников. - Не виноватый я! Не виноватый! Как мне такой нож-то купить, денежек едва на хлебушек хватат, - уже рыдал, словно огромное дитя, горючими слезами шарманщик. И поди разбери, в раж он вошел или правда чист? Яков не знал, что с ним таким и делать. Сомневался. В эту минуту, печатая шаг, вошел дежурный и отчеканил: - Ваше высокоблагородие, к Вам госпожа Мир-ронова! - Пусть войдет! – позволил сыщик. Вдруг, опять, случилось что? Он сильно беспокоился. Анна влетела, будто в свою столовую к завтраку, очень решительная, и настроенная боево. На ходу, не терпящим возражений тоном – ну, совершенно в ее духе – она объявила: - Яков Платонович! Я к Вам по очень важному делу. Ее не смутили: ни висевшая в кабинете тяжелая после враждебного дознания пыль, ни даже обилие распаленных гневом мужчин. Она будто давно служила здесь и видела подобное всякий день. Однако, зацепив глазом арестованного бродягу, Анна звонко воскликнула: – Это шарманщик?! Поняв, что ее привел сюда все тот же неостановимый авантюрный нрав, с которым у него не было силы спорить, и, главное, поняв, что в доме Мироновых пока никто не умер, Штольман едва приметно выдохнул и молча кивнул. - Позвольте, – сказала Анна, и схватила буйного шарманщика за руку. Вот так запросто. Штольмана даже передернуло: - Анна Викторовна, что Вы делаете? Но она и ухом не повела, стояла-изучала арестованного, и тот был удивительно смирен перед ней. Потом Анна отпустила его руку и, повернувшись к Якову, объявила: - У него нет шрама на руке. - Какого шрама? - не понял сыщик. - У человека, стрелявшего в моего отца, был шрам на тыльной стороне ладони, как от сабли, а у него нет. - И что это значит по-Вашему? – прищурился Штольман. В кабинете стало совсем тихо, даже Коржов замолчал. - Это не Садковский, - расстроенно произнесла Анна. - Ну да, на поручика он точно не похож, - не менее расстроенно согласился с ее выводом Штольман. Дело ускользало. Где же все-таки этот Садковский, пропади он совсем. Коржова он велел отпустить – на все четыре стороны, и вообще, сыщику внезапно захотелось поскорее очистить кабинет от лишних людей. Ему остро требовалось обсудить ситуацию с кем-то быстроумным и понимающим, с кем-то, кто поймет его плохо пережеванные догадки с полуслова. Это странно, но барышня Миронова как раз и была таким желанным для него собеседником. Штольман очень надеялся, что она вновь натолкнет его на какую-нибудь полезную мысль, или даст ценную зацепку, в которой он так нуждался. - Храни Вас Бог, Вашескобродие! – еще кричал из коридора шарманщик, когда вернувшийся скороходом Антон был немедленно выпровожен вон – на рынок, к зеленщику, за мальчишкой Акимовым. И они с Анной, наконец, остались в кабинете одни. - А что это Вы про Садковского? При чем здесь Садковский? – быстро спросил у нее Штольман, и понял, что вышло немного нервно. Ну, так и ситуация была неспокойна. - Дело в том, Яков Платонович, - горячась, отвечала Анна, встав ровно напротив него, - что я видела! В своем ночном видении – Садковский еще жив! Отец не убил его тогда на дуэли. И взглянула ему в глаза с премилым вызовом. Совсем, как раньше. А он обрадовался – совсем некстати. И чтобы скрыть эту непрошенную, бегучую радость, Яков подошел к ее плечу, аккуратно помог снять шубку, податливо отдающую его теплым рукам легкую уличную свежесть, принял девичью меховую шапочку, и отнес всё к скучной полицейской вешалке. Потом предложил: - Прошу, Анна Викторовна, располагайтесь. Она присела на приемный стул. Эти видения, - хотел продолжить он, - эти Ваши сумасбродные сказки… С них-то в прошлый раз и началась ее нежданная забота о нем, и приключился тот поцелуй, приведший к разрушениям. Кто знает, куда еще могут завести ее россказни, доведись ему охота снова выслушивать их. - Значит, Вы считаете, что-о… Садковский жив? – подытожил Яков Платонович, пройдясь из дальнего угла к своему столу. И поспешил заверить, - я, конечно, не верю во все эти Ваши странные… - В-вы! – воскликнула Анна с возмутительной дерзостью, – можете мне не верить. Но я видела руку со шрамом! Выпалив все это, она сразу сделалась застенчиво-тихой и скромно потупилась на своем стуле. Штольман и не догадывался, что его насмешливое недоверие так задевает ее. Испытав легкое замешательство от интенсивности таких перемен, он решил согласиться с нею: - Предположим, это возможно, – сказал он, поскольку и сам так думал. Анна оборотилась к нему вся, подняла обрадованное лицо и засияла самой светлой своей улыбкой: - Неужели это случилось? Вы верите мне?! - Ну, скажем так… Наши мнения в этом вопросе совпадают. Воздух завибрировал от ее детской, нескрываемой радости, и увидев, как распахнулись ресницы вокруг живых расширенных зрачков, и как заиграл румянец на ее лице, Яков Платонович снова поспешил отойти подальше, на этот раз – к окну. Анна, впрочем, все время поворачивалась за ним, как неотступный подсолнух. Так они и разговаривали. - Более того, я уже отправил запрос в Петербург: числится ли поручик Садковский в списках погибших? - Или пропавших без вести, - дополнила его слова Анна совсем другим – кротким и нежным голосом, – но ведь для этого нужно ехать в Петербург? В архив Военного министерства? - Анна Викторовна, – не без тайного удовольствия подтрунил он над ней, возвращая ей давешнюю дерзость, – конец 19-го века на дворе, есть же телеграф. И улыбнулся. Ее радость все же невольно сообщалась ему, и смущала. Фарфоровые, розовеющие от заоконного света раковины девичьих ушек мешали сосредоточиться, их нежное совершенство прикрывали совсем уж нестерпимые, непослушные пряди, которые ему все время хотелось поправить… Хорошо, что в дверь постучал дежурный и доложил: - Ваше высокоблагородие, к Вам курьер. Вошел уличный мальчик из копеечных вестовых, сообщил, что принес записку «от дамы-с», и Штольман сразу понял, что это за дама. Он ведь совершенно забыл о ней накануне, увлеченный поимкой офицерского убийцы, ему и вздохнуть было некогда. Нина, очевидно, прождала его в гостинице весь вечер и прошлую ночь, злясь и наливаясь обидой, и вот теперь снова напоминает о себе. Наверное, обливает его в записке холодом или дерзит. И когда мальчик подтвердил, что «да, по виду, из столицы будут», Яков решил сделать вид, хотя бы перед Анной, что записка совсем неважная. Вернулся за стол, и небрежно бросив ее на бумаги, твердо спросил барышню: - Так, о чем мы? Но обмануть Анну не удалось – она тоже ясно поняла, о какой даме идет речь. - Можете прочесть, я подожду, - небрежно отвечала она, но отвернувшись, слишком высоко вздернула раздосадованный подбородок. Опять напоминание о Нине вмешивается в их разговор, что ты будешь делать… - Да нет, напротив, это подождет. – поспешил убедить ее Штольман. Но не убедил. Она встала со стула, уже безо всякой улыбки – сильными синими глазами посозерцала его за столом вместе с его бумагами, и – освобожденной походкой направилась к выходу. - Я… только прошу Вас, – произнесла она у двери с легким нажимом, - навести справки о Садковском. И добавила чуть язвительно: - Не забудьте. Добавила, словно распорядилась, и горделивой походкой вышла, закинув за плечо ридикюльчик. А Штольман остался переваривать произошедшее. Что ж, теперь Нинина записка заслужила прочтение: «Милый мой Якоб. Прибыла в Затонск. Нам надо с тобой обязательно встретиться. Жду тебя в ресторации сегодня в полдень. Не задерживайся.Твоя N».
Очевидно, что госпожа фрейлина, наконец, смирилась с тем фактом, что ее любовные чары более не действуют, как прежде, на сыщика, и поспешила перейти с ним на телеграфно-деловой стиль. Да и вообще, решила сделать вид, что предыдущей записки просто не было. Но чего-то она упрямо хотела от него. Если бы она попросила, то Яков, пожалуй, пошел бы ей навстречу и встретился с нею тотчас же. Но Нина не попросила – она распорядилась. Как и Анна – только что. Женщины бывают мстительны, когда задеты, и проявляют это абсолютно одинаково, – со смиренным вздохом подумал Штольман. И он снова не поехал к Нине. Он отправился прямиком к генералу Трофимову – работать.***
Местный гарнизон располагался в хорошей близости от перепутья больших затонских дорог и вдали от других протяженных границ, и весь умещался, словно на антресолях – в перекрестье четырех переулков с общим названием Вольный круг. Почему это угловатое место прозывалось кругом, затончане теперь уж не смогли бы припомнить, ведь за давностью лет эта история позабылась… Может оттого, что когда-то заезжие казаки разбивали здесь свои летние стойбища, устраивали ярмарки и лихо торговали с местными оружием и лошадьми? Но теперь миновала та вольница, и военный гарнизон Затонска был замкнут строго, как и полагается в армии: в правильный квадрат. Штаб, казармы, да россыпи одинаковых коробочек складов с оружием и обмундированием – в тени березовой поросли – таково было военное хозяйство Затонска. Личный состав гарнизона был махоньким, немногочисленным, состоял всего из двух рот в полтораста штыков, и до хорошего батальона счетом не добирал. А по сравнению с иными губернскими гарнизонами даже и лоску-то особого не имел! По утрам, лишь только солнце принималось освещать серые казарменные стены, солдатики – после молитвы, послушные барабанному бою, принимались топтаться на плацу, и затем рассеивались по городским объектам для несения караульной службы: кто у казначейства, кто в гошпитале, а кто и в конвое по сопровождению казенных конок… Инвалидная команда совсем ничтожного числа, имевшаяся в Затонске, дополняла их патрули. Офицеров в гарнизоне также числилось немного: два десятка высших и три дюжины нижних чинов, вот и весь офицерский состав. Но горожане своим гарнизоном гордились, ведь два раза в год военные устраивали на главной площади Затонска пышные парады: с пушками, барабанами, блеском палашей, и яркими киверами на напомаженных головах! А после, к вящей радости всего затонского общества, завершали их долгожданными вечерними балами, устроенными в Дворянском Собрании. Весь цвет затонских семейств выгуливал на них свои наряды и регалии, привозил дочек, что на выданье, и сыновей в поре жениховства. Вот туда-то, на Вольный круг, сыщик и отправился в обеденный час, натянув поглубже котелок, ибо на улице сделалось ветрено… Возок мчался по Затонским улочкам, сворачивая то вправо, то влево, и с утра валивший с неба острый и сильный поток снега вертелся у Якова в ногах, словно лохматая собачонка, бился то в левую щеку, то в правую… Котелок, пальто и даже брови быстро запорошило, и Яков в конце концов перестал стряхивать с себя прилипчивый снег. Когда встали в нужных переулочках, Яков сошел с возка живою сахарной, немного озябшей статуей из сыскного отделения. Он подошел к воротам гарнизона, представился караульным и его пропустили. …Генерал Трофимов, с завидным самоуважением несший службу на посту начальника гарнизона вот уже пятнадцать лет, теперь пил дымящийся чай со свежими баранками, сидя в приемном кабинете городского коменданта – рыжего, упитанного подполковника Ивана Степаныча Фаронина, перетянутого портупеей до красных щек. Командиры как раз вернулись с обхода караулов, уже выслушали своих адьютантов и приняли доклады, и теперь только медовый щербет, да ленивый разговор занимал всё их утомленное внимание. Когда Штольман вошел вслед за дежурным, и доложил с чуть требовательной интонацией: - Доброго дня, Ваши превосходительства. Андрей Арефьевич… я к Вам по весьма деликатному, но очень важному вопросу. Не соблаговолите ли помочь следствию? – то генерал Трофимов искренне моргнул на гостя в благодушном удивлении, ибо какое может быть следствие в обед, и не сразу нашелся с ответом: - А-э-э, Яков Платонович, доброго дня. Присаживайтесь, просим. – он привстал и указал на приемные стулья, стоявшие вкруг стола. – В-в-ы... Стало быть, Вы… имеете в виду прискорбнейшие события, случившиеся намедни по нашему ведомству? Да Вы присаживайтесь, просим. Несите чаю, адъютант! Штольман деликатно уселся, не глядя на их серебряные подносы с яствами, и, не забывая прямо держать спину, постарался направить генеральское благодушие в нужное русло: - Именно так, Ваше превосходительство. Я имею в виду убийства отставных офицеров Затонска, ветеранов турецкой кампании поручика Набокина и прапорщика Ишутина. Сейчас такая же опасность грозит господам Миронову и Дубову. - Теряем, теряем людей, Яков Платонович… Такова наша служба, - с тихой грустью покачал снежистой головой генерал, и Штольман понял, что он пытается увернуться от неприятного разговора. Его ангельски-белые, аккуратные бакенбарды, и расчесанные усы сияли смирением перед неизбежным, а чай звал ароматами. - Так ведь умерли они не в военное время. Убиты. – в тон ему, скорбно, но веско возразил сыщик, и Его превосходительство надуло под красивыми усами полные губы. - Мне хотелось бы выяснить, - продолжал настаивать Штольман, - что Вы, Ваши превосходительства, знаете об этих офицерах? Он встал и протянул злополучную фотографию, две головы – генеральская и комендантская – склонились над нею в крайнем удивлении: - Уж не мишени ли на лицах накарябаны? Чего только не выдумают, помилуй Исусе… Что Вы хотите узнать от нас? – пролил городской комендант Иван Степаныч свой богатый, густой бас. - Любая информация поможет следствию, господа. Какие были отношения между офицерами? Хоть что-нибудь о характерах и отношениях внутри подразделения. Где, помимо дома, проводит время Дубов… Но особенно меня интересует, позволите? – он указал пальцем на Садковского, - особенно меня интересует вот этот господин. - Ох, Яков Платонович, - вздохнул генерал и незряче глянул в окно, - я ведь тогда уже под водительством генерала Драгомирова Дунай переплывал. А после – два года под начальством самого наследника цесаревича колени обдирал на Рущукских редутах… сколько нас тогда полегло в Болгарии, и не счесть… Помолчали. - Сборы нашего ополчения без меня проводились, так что ничего об этих офицерах мне не ведомо, – вновь заговорил генерал, отворотившись от окна. - Адвокату Миронову я, конечно, представлен, славный господин, уважаемый член нашего общества, а вот остальные… Разве что господин комендант о них скажет? – и Трофимов кивком указал на товарища, – он у нас гарниза тыловая, всегда здесь сидел, – и снисходительно засмеялся в снежные усы. Яков уставил вопрошающий взор на подполковника Фаронина. - Поручик Садковский? Как же помню, помню, – невозмутимо кивнул и забасил Иван Степаныч, - он из этих мест. Беспримерной храбрости человек, но неуживчивый. Он, помнится, одним из первых на мобилизацию записался. Сборы у нас здесь, в гарнизоне, на казачьем яру проходили. И Миронов, и Дубов, и Садковский, да и убиенные господа офицеры – вместе распили пенную чашу последнего мира, вместе и на фронта отправились. Но что-то там случилось… я знаю это из третьих уст, так сказать, задним числом… - Что же случилось? – спросил внимательный Штольман. - Мне рассказывали, что он угодил в переплет, и его след затерялся где-то в Сербии. Его ведь тогда среди погибших не обнаружили, вот и сочли пропавшим без вести. И в губернии нашей, да и в Затонске его никогда более не видели. Мать поплакала, да и упокоилась, мир праху ее… - А Дубов? – напряженно спросил сыщик. - У поручика Дубова вроде свой домишко в городе, на Окольном проезде. Знаете, возле тракта? Как живет он, не слышал, и давно не видал его. В обществе он не появляется, а также не женат, вроде… - А что же бывшие товарищи, отношения между собой не поддерживали? Не проведывали друг друга? - Так ведь все отделение полегло, Яков Платонович… в засаду они попали. Схоронили их там, в Сербии, а гробы пустые уже здесь перезахоранивали, – склонил над столом рыжую голову подполковник Фаронин. – Жуть, какой вой стоял в Затонске, цельный год город траур носил по героям своим. Оставшиеся в живых приехали, да всё понурые ходили, посейчас помню. И не горели встречаться друг с другом после возвращения, у каждого своя дорога… - Была… - задумчиво проговорил Штольман, и встал. – Благодарю Вас, Ваши превосходительства, за помощь следствию. У меня только последний вопрос остался, прямо не относящийся к убийствам, но все же… Не имеет ли нынче главное управление Военного округа особых планов по расширению или, может быть, перемещению в другие казармы личного состава гарнизона? - Да какое уж тут расширение, Яков Платонович! – рассмеялся его словам, как хорошей шутке, генерал Трофимов, - почитай, два десятка лет, с самой реформы, всё устоялось у нас. До реформы-то была здксь небольшая артиллерия, а после жизнь пошла ме-едленная, ленивая, расформировали мы артиллерийскую часть, разогнали канонир с бомбардирами, и живем тихо. Так что о подобных планах мы не слыхивали с Иваном Степановичем... А на что Вам? – спросил генерал уже больше для проформы, и принялся пристально глядеть на свою остывшую чашку. Штольман отговорился тайной следствия, отвесил Их превосходительствам признательный поклон, и вышел за ворота гарнизона. В переулках намело. Его полицейская пролетка покрылась на диво романтическими снежными фестонами, и на лошадиной голове тоже образовался сугробик. Густые хлопушки снега, летящие с неба стремительным током, щекотали ей морду, и она фыркала, то и дело встряхивая каурой головой... Яков запрыгнул на подножку, приказал: «трогай!». Военные господа не знают ничего о планируемом полигоне... – едучи обратно в город, вспоминал он ход беседы, и прятался от летящей в лицо пороши в воротник. – А значит, те, кто затеял это строительство, действуют не официальным курсом, а исподволь. И хотят, чтобы всё оставалось как можно долее тихо. Полковник, вероятно, считает, что какие-то скрытные силы внутри Военного ведомства затеялись возводить этот полигон подальше от столицы – в Затонске, в медвежьем углу империи. Но что это за силы, полковник не знает. Недаром он передал ему с капитаном Шиловым: «узнайте, кто причастен, кто заинтересован, кто несет службу». Варфоломеев полагает, что это чья-та личная инициатива из высоких чинов, чья-то личная ставка. Чья же? – Штольман крепко сжал в руках саквояж. Нужно попробовать зайти с другого конца: порасспросить инвалидов. Их ведь привлекают порой, он знал, за небольшую мзду на охранные предприятия полусомнительного свойства, когда не хотят огласки, и почтенные служилые люди могут знать больше. Ветер, резкий и изворотливый, закрутил снежные вихри и Якову совсем залепило глаза. Он зажмурился. По убийству офицеров он не узнал ничего особенного. Только три давно угадываемых факта: Садковский был отважным и неуживчивым, и, вероятно, пропал без вести. Все выжившие офицеры с войны близко не общались между собою, стало быть, что-то случилось тогда, в той засаде, случилось между ними всеми... И Дубов живет на Окольном проезде, но об этом полиция и так знает. А значит, сегодняшний мотив убийцы коренится как раз в той старой истории с гибельной засадой, – еще раз подумал он. Догадки – это все, что у Штольмана сейчас было. Мда, негусто.***
Когда он вошел в кабинет, там уже сидел распаренный докрасна, вихрастый солдатёнок Акимов, и сёрбал из глубокого блюдца чай – вприкуску с сахаром. Коробейников, слегка умиляясь на него, сидел за столом и листал бумаги. - Яков Платонович, а мы Вас заждались, - объявил он обрадованно, едва завидев начальника. - Докладывайте, что произошло без меня? - Да ничего-с, – отрапортовал помощник, – вот, коротаем время. Штольман повесил пальто, пододвинул стул, сел к столу напротив мальчика. Солдатёнок сосредоточенно глядел перед собой, о чем-то явно задумавшись. В своей великоватой, не по плечу, шинели с заткнутым за пояс пустым рукавом и с напряженно надвинутыми на глаза бровками он походил на маленького мужичка, думающего крепкую думу. Но пока он размышлял, его единственная рука ловко и размеренно сновала от стола в рот, собирая все ценные сахарные крупинки. - Ну что, брат Акимов, как служба идет? Справляешься? – спросил его участливо Штольман. - Ничего идет, дядень.. ой, Вашес… - Зови меня просто, Яков Платонович, – разрешил сыщик. Акимов сдержанно улыбнулся: - Годится. - Слушай, парень, тут такое дело… поможешь? – спросил Яков и внимательно наклонился к нему, – я твоего отца хочу кое-о-чем расспросить, это чрезвычайно важное дело. Так ты отведи нас, договорились? Акимов прищурился, медленно потянул паузу и проронил: - А что мне за это будет? Штольман издал короткий смешок, а Антон Андреевич восхищенно качнул головой: - Ну и хват. - Ты ведь за интерес полиции помогать хотел, помнишь? Так сейчас ты очень поможешь следствию. А на сахар тебе и с корзин должно хватать. – назидательно сказал Штольман. - Ладно. Годится. – что-то взвесив про себя, согласился мальчишка. Акимова-старшего Штольман с Коробейниковым нашли у входа в запутанные вещевые склады далеко за рынком, куда мальчик безошибочно показал дорогу. Спиридон Терентьич, так звали солдатёнкова отца, стоял в карауле, взняв на плечо ружье, еще с парой своих собратьев. Бывшие служивые, хотя и тянули подбородки по въевшейся армейской привычке, все ж имели вид жалкий: обдерганные шинельки с оборванными лацканами, сами худенькие; да бракованные, скользящие с бедер портупеи – делали их похожими на вымокших под сегодняшним снегом воробьев. Бедолаги, – вздохнул про себя Штольман. Коробейников громко подумал то же самое. Солдатёнок подвел их к отцу: «Батя, эт вот... к тебе». Особо не надеясь на результат, сыщик задал вопрос, знает ли инвалидная команда что-то об офицерах Дубове и Садковском. Конечно, о пропавшем десять лет назад Садковском никто из них не слыхивал, а вот Дубова, на удивление, помнили все трое, и, на разные лады добавляя ненужные подробности, указали все на тот же дом – в Окольном проезде. И больше помощи по этому серийному убийству от них не было. - Благодарю за сведения, Вы помогли полиции, - вежливо поощрил служилых Штольман, вернувшись к исходной точке сегодняшнего утра. Караульные взглянули недоверчиво, но благодарно, закивали: «н-ее-е за что. Обра-шайтесь, Ваше-ство». - Это я Вам благодарствую, - выступил вперед со скромным достоинством Акимов-отец, - за то, что пристроили сынишку мово в лавку, это большая помощь семейству нашему. Мать Вам велела кланяться. - Парень смышленый, пусть бегает, – тепло ответил Штольман. И далее, отведя за локоток Акимова-старшего в сторонку, спросил, – не скажете ли мне, милейший, теперь вот еще что, – он непроизвольно оглянулся по сторонам, – нанимал ли кто-то в последнее время инвалидную команду на необычные объекты? И Спиридон Терентьич без всякого принуждения рассказал, что да, возили их однажды: дюжину человек, куда-то на дальние лесные угодья. «Ехали, почитай, два дня лесом и встали у Ведьминой болотины, у старой заброшенной бункеры. Подрядили нас распилить дерева, что в округе навалило, да просеку почистить. Мы уж разгребли, сколь могли, и сучья пожгли… Заплатили нам щедро, велели молчать…». Штольман, как наяву, представил, что военный чин, нанявший потрепанных мужичков, грозно велел им расчистить тропки к странному заведению, торчавшему в глубине затонского бора ржавым зубом, и пригрозив судом, и задобрив хорошей платою, тихо привез их обратно в город. - А когда возили? И кто? Вы не думали сообщить о том начальству или полиции? - Да с две недели тому уж… А кто... Не назвался он, только приказал величать себя Превосходительством. Из военных он, не гражданский, по всему видно. Донести мы побоялись… - Даже так? Не может быть! – воскликнул Штольман, и холодно и мгновенно подумал: может. Может. Вот как все завертелось, высокий чин сам приехал, сам распоряжался, не доверил никому дела… Надо бы выяснить в полицейской картотеке адресной конторы: не подавал ли кто прошение на билет до Петербурга? И на вокзале следует поспрашивать, может еще выяснится: кто приезжал? Хотя, - мелькнуло следом в голове сыщика, - если чин осторожен, то приехал в Затонск на перекладных, а не поездом. И уезжал также… - Отчего же, Вашескобродие, – тяжело вздохнул Акимов, - может. Войдите в мое положение, - он поднял на Штольмана слезящиеся солдатские глаза, - нужда шибко давит... Тут не токмо в лес заедешь, в болото забересься. А донеси я кому? Жизнь стала бы еще хужей. И все наши такоже молчали. А дальше и забылось все… - Если понадобится, и я попрошу Вас свезти меня на то место, сможете? Помните, где располагается? - Да вроде как помню, тока смутно… – Акимов-старший почесал в затылке, – разве что Степана с нами позвать, – он кивнул на товарища. На том и порешили. Возвращались в участок уже ввечеру, когда снег высинили совсем зимние, глубокие тени, и колкий воздух принялся танцевать вкруг фонарей снежными всполохами. Околицы разрывались от криков ребятни и жаркого лая собак. Скрипели во дворах колодезные воротины, над крышами домов стояли столбами густые дымы. Они ехали Затонскими вечерними улицами и вокруг щедро пахло баней. Первый настоящий морозец заворачивал крепко: у Штольмана саквояж залубенел в руках, и ресницы покрылись инеем, а Антон Андреич непрестанно растирал прихваченный нос. Над Затонском, в темном высоком небе воссиял золотой серьгою новорожденный месяц. …Присев к бумагам под зеленую лампу, Яков обнаружил, что Нина прислала еще одну записку, на сей раз написанную в тоне сдержанной печали:«Якоб, я все же намерена тебя дождаться. Прошу тебя, загляни в гостиницу.
Твоя N».
***
Они сидели в оживленной ресторации – в давно привычной близи друг друга, и Нина изо-всех сил делала вид, как будто все идет, как раньше, как будто не пролегла между ними безвозвратная тень ее предательств... Как же легко ей такое удается! – с горькой иронией подумал Штольман. А Нина с хорошо известным Якову двусмысленным смешком, который и составлял суть всегдашнего очарования этой женщины, оценивала местное общество. - Славный городишко, – обведя взглядом ресторацию, со вздохом протянула она. И оборотила к Якову переполненное сочувствием лицо, – Боже! Какая провинция. Трудно тебе здесь, мой милый Якоб. «Милый Якоб» – это прозвище вдруг царапнуло его совершенной неуместностью – взглянул на нее без улыбки. Чужая опасная женщина смотрела на него внимательными глазами, и Яков сдержанно ответил: - Здесь не так уж и плохо. Проще, но чище. – неприязненная фраза прозвучала, как обида ревнивого сердца. Что ж, пусть госпожа фрейлина так и думает, пусть думает, что он ревнует, а потому упрямится. - Ах, Вы только послушайте! – усмехнулась Нежинская, – наш Штольман – идеалист! Но взгляд ее стал неспокоен, и Нина продолжила с хлестким нажимом: - Не смеши меня. Твое место в Петербурге, и ты туда вернешься. - Нина, это должно закончиться. – произнес Яков. Прозвучало довольно вспыльчиво. - О чем ты? – она обеспокоенно заглянула ему в глаза и замерла. Она очень старалась подластиться к нему, но вся ее кошачья вкрадчивость и переменчивость интонаций виделись теперь Яковом, как какая-то пыльная мелодрама, которую неискренне разыгрывает актриса маленького театрика. Фоном здесь служили любопытные взгляды присутствующих, изучавшие выверенность ее платья и изящество прически... И дрожащее тепло свечей, и вечерний наигрыш тапера за роялем лишь оттеняли ее гибкую красоту. - Зачем Вы здесь? – бесстрастно спросил ее прямо в лицо Яков и тоже замер. - Я соскучилась… – ее приглушенный голос звучал почти умоляюще, – ты так холоден. Яков сморгнул. Приняв это за знак ободрения, Нина воодушевилась: - Я обещаю, я все исправлю, - увещевала она, - нужно только немного подождать, и ты вернешься в столицу! - Вы думаете, мне это так важно? – воскликнул он, все же не сумев скрыть досаду. - А ты намерен оставаться здесь всю жизнь?! - Не понимаю, зачем – Вам – все эти хлопоты… - Затем, что ты мой! Ты нужен мне там, в Петербурге. Они так сдержанно, так изящно ссорились, что Яков даже умудрился похвалить про себя их благовоспитанное раздражение, ходившее где-то по краю настоящей животной ненависти. Они оба это чувствовали, и потому не устраивали прилюдной сцены. - Тебе кто-нибудь пишет из наших общих знакомых? – после долгой молчаливой паузы сменила тему Нина. - Нет. – буркнул Штольман. Их остывшие тарелки давно не дымились, и приборы лежали без дела. Только фрейлина Ее Величества беспокоила изящной ручкой с зажатым в ней ножом несчастную котлету де флопэ. - Все забыли о тебе. Одна я о тебе помню и думаю каждый день, – наконец, произнесла проникновенным голосом госпожа фрейлина. Яков молчал. Румянец лег на точеный овал фрейлинского лица. - Что? Ты мне не веришь? – голос ее завибрировал. – Я хочу, чтобы мы были вместе. И добьюсь твоего перевода. - Боюсь и представить, как ты будешь этого добиваться. – он перестал скрывать досаду, и, выпалив это, отхлебнул из бокала красного вина – в горле все же саднило. Нина с досадою усмехнулась: - Я это заслужила. - Извини, – примирительно сказал Штольман. - Нет, принимаю безропотно, – помотала легкой головой Нежинская, улыбнулась, и продолжила медовым голосом, – я даже не спрашиваю, кто эта юная особа, с которой ты повсюду появляешься. Он испытал какой-то глубокий и мгновенный испуг за Анну, и это было совсем не то же самое, как тогда, когда он боялся не отыскать ее поздней ночью в кладбищенском склепе Филина. В ту ночь все зависело только от него, и он костьми бы лег, но разыскал бы Анну. А теперь – он понимал и понимание ужасало его – всё зависело от пробудившегося к Анне интереса Нины и ее покровителя, князя Разумовского. И этот их интерес, невольно возникший из-за его персоны, был пострашнее любого смрадного склепа. Такой острой и тихой угрозы, скрытой в невинных словах фрейлины, Яков просто не ожидал. Нина прощупывает его. Пытается найти уязвимое место, ведь сама она теперь не имеет на него влияния. Штольман медленно выдохнул и очень спокойно, очень убедительно произнес: - Это совсем не то, что ты думаешь. - Да? – Нина иронично сдвинула тонкие брови и угостилась маленьким глоточком вина, – а все только и говорят, что о Штольмане и его верной помощнице! Когда Нина успела разузнать о помощи Анны в его расследованиях? От кого могла услышать эти сплетни? Она и в городе-то всего два дня. - Да, она действительно помогает мне иногда, но что с того… – Штольман и сам почувствовал, насколько беспомощно это прозвучало. - Ко-н-нечно! – пропела Нина, едва не облизнувшись от злорадного ехидства: она заметила его испуг и обрадовалась ему. – Это же так увлекательно для барышни, посещать мертвецкую со своим кумиром. - Прекрати, – не стерпел ее дешевого тона Яков. Только не об Анне вот так. Нина отставила бокал и нежно сжала пальчиками его кисть: - Завтра я уезжаю, – чуть огорченно сообщила она. – Но мы скоро увидимся. Пожалуйста, не делай вид, что тебе все равно. Они посмотрели друг на друга – очень долго и внимательно, и – Штольман в ответ погладил нежные пальчики недавней любовницы. Он совершенно отчетливо понял, что между ним и Анной отныне всегда будет звенеть прозвучавшая вслух, завуалированная фрейлинская угроза. И защитить Анну от поползновений этой безумной группки он сможет, лишь поддавшись на фрейлинские уговоры. Нина осталась довольна произведенным эффектом.***
Уже к ночи приехавший из Петербурга филер доставил ответ от полковника Варфоломеева. Яков, набросив на плечи домашний сюртук, вышел на крыльцо, познакомился с новым человеком Варфоломеева и забрал корреспонденцию. Вернувшись в тихий уют ночной спальни, он прочел у свечи записку. Она была короткой: «Благодарю за службу, Яков Платонович. Ваш рапорт прояснил для меня многие детали того августовского дела, и показал особое к Вам отношение нашей шпионской группы. Я понимаю, что все случилось из-за истории с дворцовыми шифровками. Вы меня убедили. Признаю, что я недооценил князя Р. Будьте теперь осторожны. У Вас из козырей осталась только Ваша репутация, и князь может снова пытаться ударить по ней. Или придумает еще какую ни-то каверзу, чтобы вывести Вас из игры. Я слышал, он собирается посетить Затонск. Знаю также, что известная Вам дама отпрашивалась несколько раз у Ее Величества и отбывала из столицы в Ваш город. Надо полагать, вскоре она станет искать с Вами встречи. Ожидаю любой информации о полигоне в удобное для Вас время. Ваш полковник Варфоломеев». Полковник недооценил и госпожу Нежинскую тоже, – с горечью подумал расстроенный нынешним вечером Яков Платонович. Известная дама из Петербурга уже устроила с ним встречу, и, очевидно, обеспечила такие встречи и в их будущем… Лишь бы Анна была покойна... И поскорее отца ее из-под опасности вывести. Мысли его путались… Он опрокинулся головой в подушки и стал проваливаться в блаженную темноту сна. Однако, едва повлекла его из реальности тихая лодка, в окно требовательно постучали. И зычным голосом околоточного Самсонова ночь прокричала в дребезжащие стекла: - Ва-аше высокоблагоро-оди-е! Я-а-аков Платонович! Уби-и-ийство у нас. И заскрипел снегом, удаляясь. В соседней усадьбе сварливо забрехали разбуженные псы. Яков сел в постели и ожесточенно потер сухие песчаные глаза.***
Улочка на выезде из города, с покосившимися заборами и домишками, была изрядно завалена снегом. Когда они с Самсоновым подъехали к нужному дому, там уже, молчаливо глядя в морозное небо, топтались у калитки Меркушин и Селиверстов, и смирная лошадка, запряженная в полицейский возок, перебирала тонкими ногами. Коробейников, по-видимости, был внутри. Яков с Самсоновым подошли к калитке и с трудом отворили ее: дневною метелью намело прилично. - Во-от где он прятался, – вздыхая, проронил помощник, едва Штольман огляделся в жилище. Узкая жилая комнатка была освещена единственным, стоящим на столе канделябром, и свечи еще плавились в его гнезышках. Значит, совсем недавно здесь был убийца, которого они никак не могли настичь… Штольман присел к трупу. Дубов лежал у подножия стола в одной рубахе и жилете, и живот его был густо залит кровью. Из груди его, прямо в районе сердца, торчал огромный охотничий нож. Яков принюхался: кровь еще даже не начала источать первый запах разложения, и досада взяла сыщика. Ловкий он! Этот Садковский, шельма. То, что убийцей был Садковский, Яков почти не сомневался. Все сходилось: и известные на сейчас разрозненные сведения о пропавшем офицере, и дуэль с Виктором Ивановичем… И огорченный голос Анны вдруг всплыл в его памяти: «это не Садковский». Выходило, что она, как и сам Яков, опиралась, делая выводы, на интуицию. Только по-другому, на свой лад. И надо ж такому быть – но выводы их опять совпадали! А он еще подтрунивал на ней. Штольман был озабочен, нет, он был встревожен. Живые мишени перемещались в иной мир с неконтролируемой скоростью, а они всё топтались на месте. И Коробейников вздыхал за спиной, ведь это он днями напролет пытался разыскать Дубова, чтобы спасти его от такой судьбы. - Он знал, что за ним придут! - резюмировал Штольман, осмотрев расстрелянную в перья скважину замка на входной двери. Очевидно, что никакие замки не помогли бы перед такой упрямой ненавистью, тщетно Дубов запирался... - Соседи слышали выстрелы, – в тон ему отвечал опечаленный помощник, – но не поспешили вмешаться. Видели только удаляющуюся фигуру в шинели. Фотография! – он поднял со стола и протянул Якову еще один глянцевитый снимок, трагического собрата уже имевшихся трёх. – Зачем-то ее пробили ножом. Яков взглянул и уже по-настоящему испугался: - Прокололи именно Миронова! - Интересно, кто это сделал: убийца или Дубов? – прозвучал эхом его мыслей Коробейников. - Нужно убийцу у Миронова ждать! – тревога сосала сердце, и Якову захотелось немедленно мчаться к их дому. - Там все сделано, охрана на месте, – заверил его помощник. - Кроме того, – уже спокойнее, но все же нервно добавил сыщик, – надо разослать описания Садковского во все гостиницы, постоялые дворы, ночлежки… Он вернулся домой, в Бригадирский переулок – досыпать. А уже через четыре часа, на службе, сидя за столом, читал Антону Андреевичу телеграмму из архива Военного Министерства:***
В доме Мироновых никто не спал. Брат хозяина расхаживал из угла в угол, пытаясь справиться с волнением. Мария Тимофеевна, онемевшая от горя, бледная, казалось, превратилась в соляной столп. Она раскачивалась на диванчике в гостиной, глядя в одну точку, и видеть ее было страшно. - Это дуэль. Но где же они встречаются? – спросил всех разом Штольман. - Если бы я знала, – еле слышно прошелестел голос Анны. - Нелепость какая-то… не можем же мы прочесывать все окрестные леса, – растерянно пробормотал Петр Иванович, не в силах остановить свои расхаживания, и в эту минуту он очень походил на своего брата. Вбежавший в гостиную Коробейников принес пепельницу из кабинета хозяина, полную свежесожженого и тщательно растертого пепла. И это ничего не давало! - К сожалению, Виктор Иванович не оставил нам шанса прочесть, – скорбно проговорил Петр Иванович. Анна подняла обметанные страдальческой синевой, запавшие глаза на Якова, он взглянул на нее, и в растерянной всеобщей тишине его вдруг осенило! - Я знаю, где они! Поехали! - скомандовал он помощнику. - Я с вами, - прерывистым голосом бросила им в спины Анна, и рванулась за ними. Дорогой Штольман объяснил, куда они едут: к полю у казачьего яра. Ведь в гарнизоне это поле упоминали, как место предвоенных сборов. «Закончится все там, где и началось». Домчались уже посветлу. Земля, бывшая когда-то полем, густо поросла ельником и молодыми березками. И вот здесь-то Виктор Иванович и Садковский, танцуя вокруг тоненьких деревьев, бились на саблях, бились насмерть, и огненные искры летели в снег от ударов их скрещенных клинков. Видно было, что враги сильно измотали друг друга, и раненое плечо адвоката Миронова болело не на шутку – он едва удерживал клинок в неловко провисающей руке. Рукав у его плеча окровавило. А Садковский напора не терял… Поединку оставалось всего лишь несколько минут. Соскочивший на ходу Штольман увидал, как Виктор Иванович перекинул саблю в левую руку, но, ослабевший от кровопотери, двигался он совсем плохо. Вот они уже сцепились в клинче, и Яков закричал, что было легких: - Садковский! Бросьте саблю! Сопротивление бесполезно. Городовые попрыгали из возка и рванули за сыщиком. Яков тем временем направил на Садковского верный свой бульдог. - Дайте нам зак-кон-нчить! – прорычал Садковский, сверля адвоката Миронова дулами черных от ярости глаз, когда городовые подскочили и лихо скрутили ему руки. Сабля была отобрана и воткнута в ледяную землю. - Дайте закончить! - прохрипел Виктор Иванович, тоже распаленный поединком, и бросился к врагу наперерез. - Что за ребячество? Виктор Иванович! – прикрикнул на него Штольман, потому что второго бульдога у него не было. Городовые держали поручика Садковского крепко. - Папа! Папа! Пожалуйста, я прошу тебя! – рыдающая Анна Викторовна добежала и, словно большая серая птица, метнулась к отцу, повисла у него на плече. Виктор Иванович с досадой вонзил в землю клинок. И обнял дочь. — Вы признаете, что убили Набокина, Ишутина и Дубова? – мгновенно перехватив инициативу, начал допрос Штольман. — Да. Да, признаю… убил, — прохрипел поручик, которого городовые стянули так, что он провис на руках до земли и ткнулся коленями в снег. Он дышал, как загнанный дикий кабан, и слова его шли из горла с рычанием и злобой. — Они еще раньше должны были умереть. В бою! Но бежали! – и он нервно засмеялся. — Это Вы на каторге пришли к таким воззрениям? — уточнил Штольман. — Да нет, раньше! — крикнул Садковский с вызовом. — На войне! Мы все должны были умереть в той засаде. — Вы были ранены? — Был, – выдохнул он, – меня выходила сербка. А потом пришли наши! И я не смог! Объяснить! Почему? Я полгода провел там? — Он снова возвысил голос и кричал свою обиду, которую держал в себе столько лет, в лица полицейским и адвокату Миронову, — меня арестовали. За дезертирство. Да к тому же сыграл роль рапорт, написанный господином Мироновым на меня! — Какой рапорт? – Штольман был немало поражен этим новым фактом, и быстро обернулся к Миронову. Вот это поворот. Так вот, значит, каков тот самый главный штрих к произошедшему. Вот за что мстил Садковский так люто. Виктор Иванович виновато понурил усталую голову: — Я тогда написал рапорт… по поводу бегства поручика Садковского из дозора… Теперь я понимаю, что ошибался. Поручик засмеялся гортанным плачем, и Штольман увидел, что такое тоже бывает с людьми… — И Вы приговорили своих товарищей к смерти за трусость? А сами себе, значит, назначили амнистию? – все же строго переспросил сыщик. — Да нет. Последним должен был умереть я. – захрипел Садковский. — Каким же образом? - А-а... я не знаю… может, с моста бы бросился, – смеялся и рыдал поручик. — Ну, а зачем же Вы стреляли в господина Миронова ночью? Ведь это не дуэль? – спросил его о последнем Штольман. — А я не стрелял в господина Миронова! — Ну, как не стреляли! — закричал молчавший до сих пор Коробейников, не выдержавший накала допроса, — кто же тогда?! — Дубов! Идиот. — пролаял Садковский, — он думал, это Миронов всех убивает, чтобы скрыть позор своего рапорта. Вот и решил обмануть судьбу и убить Виктора Ивановича. – И взглянул горящими от ненависти глазами на своего врага. Анна, как бледная тень, в полуспущенном с головы платке, стояла за спиной отца и глядела на поручика с ужасом. — Господин Штольман, — услышал сыщик уверенный адвокатский голос Миронова, прозвучавший в этом месте более, чем странно. — Я беру на себя обязанности по защите интересов господина Садковского. — Ваше право, — ответил Штольман. И бросил городовым, — уводите. Следующие мгновения были поистине жуткими, и они отпечатались в памяти Штольмана, как на фотографической пластине. - Виктор Иваныч! Мы не зак-к-кончили.— Садковский, медленно поднявшись с колен, вдруг вывернулся из жестких рук городовых, выдернул из земли свою саблю, и бросился на адвоката Миронова. Раздался оглушительный выстрел… Лес обдало гулом, свистнула стремительная пуля. Над бором с громким граем поднялась вспугнутая стая ворон. И поручик Садковский, раскинув руки, медленно осел в снег всего лишь в одном шаге от адвоката Миронова… И Яков увидел черный овал рта Анны, распахнутый в немом крике. Когда поручик упал навзничь, Антон Коробейников сумел опустить руку с пистолетом, и посмотрел на Штольмана круглыми, совершенно беспомощными глазами. Он сегодня в первый раз убил человека.***
Следующим поздним утром, сидя в кабинете в гордом одиночестве посреди воскресенья, Штольман сосредоточенно заполнял бесчисленные рапОрты, изрядно накопившиеся по прошедшим делам. Он терпеть не мог бумагомарания, но поделать ничего было нельзя – Артюхин требовал отчетов, и Яков решил отдать этому занятию половину выходного дня. Коробейникова он не привлекал, отпустив его зализывать дома, в холе и неге, под мамашиным заботливым приглядом пережитое накануне. В дверь постучали. — Войдите, — чуть раздраженно разрешил Штольман и поднял глаза. В кабинет, сияя улыбчивым взглядом, тихо вошла Анна Викторовна. Штольман поднялся ей навстречу и почувствовал: посередине скучного чернильного дня он очень сильно обрадовался свету ее глаз, который совсем не ожидал увидеть. Яков отложил перо, машинально одернул сюртук... Анна, постояв на пороге, приблизилась к его столу, и голубое атласное платье ее, из тех, которые она до сих пор не носила, шуршало при каждом шаге. Он понял, что она волнуется. И это ее волнение немедленно передалось ему. — Яков Платонович, — произнесла она своим затаенным грудным голосом, от которого у него всегда щекотало в груди, — я тогда убежала, не попрощавшись, слова вымолвить не могла. На миг он подумал, что она говорит с ним о том складе, когда… - Я так Вам благодарна! Вы спасли моего отца! – нет, она, конечно, говорила про вчерашнее происшествие, и это было совершенно естественно. Штольман улыбнулся и сказал сердечно: — Ну, это неизвестно, это же была дуэль. — Да, но если бы отец убил противника… — Это было бы более предпочтительно, — невольно перебил он ее, — но Вы, конечно, правы, благополучным такой исход трудно было бы назвать. — В любом случае, — добавила Анна, — Ваше вмешательство было спасительным. Ее благодарно распахнутые глаза смущали без меры. Он кивнул ей и опустил взор. И кажется, почувствовал, как подтаивает его сердце. А может, это был снег за окном… Потянулась неловкая пауза. — А как Вы догадались, — спросила Анна, - что дуэль будет именно там? - Слова Садковского помните? – не без благодарности переключился на более приземленный тон Яков Платонович, - «все закончится там, где и началось». И отошел к уже ставшему привычным дальнему окну, Анна эхом повернулась за ним. - В военном архиве я узнал, что их батальон перед отправкой на фронт проходил сборы именно в том месте, на поле у казачьего яра, – немного покривив против источника сведений, ответил ей Яков, - ну, и логически рассуждая: там они и должны были встретиться в последней схватке. Анна смотрела на него с открытым нежным восхищением, почти с восторгом, как смотрят дети на рождественскую ёлку в Сочельник. И ему казалось, что он чувствует, как по его сердцу разливается благоуханное масло. - Какое счастье, что Вы обладаете этим даром, – сказала Анна. - Это у Вас дар, Анна Викторовна, а у нас, – он с готовностью прищелкнул каблуками, – полицейская рутина. Она ласково рассмеялась его шутке, и добавила: - Не скромничайте, Вы… Вы очень проницательны, и… - Оставьте, – Яков вовсе не хотел продолжать в этом русле. То, как она смотрела на него сейчас, возвращало к воспоминаниям о том горьком и памятном дне на Берендеевом складе, когда хрупкое доверие ее поцелуя безжалостно разбилось об имя госпожи фрейлины Ее императорского Величества. Это имя вползло в их согласие по-змеиному изворотливо, опутало холодным кольцом. И теперь, пока затянувшиеся раны еще свежи, радость от того, что они снова смеются шуткам и позабыта та боль, не должна затмиться больше ничем. И ее благодарность за помощь отцу не должна перерасти в нечто большее, даже под влиянием волшебной минуты. А значит, он станет держать границы, пусть это и стоит ему некоторых душевных усилий. Если он сможет научить их обоих дистанции, то сможет обуздать и ее шебутной нрав, и взрывную энергию ее любопытства, и свою тягу к этой чистой девушке... И тогда их хрупкое согласие не потерпит больше поражений. - Как Ваш батюшка? – сменил Яков тему разговора. - Слава Богу, - светло кивнула Анна, - рука заживает. - Передавайте поклон семье, - он залюбовался ее улыбкой. - Да, конечно, — сказала Анна. И обронила с вопросительной интонацией, — всего доброго? - Всего доброго, - он взял горстями ее маленькую кисть, поднес к губам и поцеловал, согревая поцелуем тонкую девичью кожицу. Свет в ее глазах засиял ярче и нежнее... Она постояла, вглядываясь в его лицо, и – внезапно – рванулась прочь спугнутой птицей, только рука ее задержалась у него в ладонях… Анна ушла. Анна и не ведала, что нежность этой короткой встречи застрянет в его памяти очень надолго – солнечным бликом непойманного счастья. А еще не ведала она, что его проницательность, которую она так хвалила, обернулась для него странной зависимостью от прихотей фрейлины. И эта свежая неприятность остудила радость от ее ласкового присутствия. Он вздохнул и посмотрел в окно.
Примечания:
Кстати, все объявления в газете - подлинные, прямиком из 19 века! Я внесла лишь легкую корректуру 8-)
