Тогда сегодня же

Тот злополучный вечер, вечер после бала. Молчалин слушал всё, стоя прямо у себя за дверью. С каждым словом Чацкого, сердце Алексея сжималось, ум туманился, а глаза застилали слёзы. Стыдно, как же стыдно перед ним. «Боже! Где мне взять такой силы, такой храбрости, чтобы защитить его сейчас, чтобы честно взять вину на себя?!» Нет сил, нет храбрости… Колени подкашиваются, он опускается на пол, слушая последние слова того «безумца». «На самом деле, с ума здесь сошёл только я», — проносится у него в голове. Можно ли считать предательством его бездействие? Можно ли… Бездействием сейчас, бездействием тогда, когда он ещё не приехал обратно — бездействие в развитии личности. «Безумец» уезжает. Молчалин больше не найдёт его. Никогда. Пора бы собрать вещи. Оставить записку.« Бог с ней, с этой семейкой, где каждый разрешает себе предательство по совести. Хотя кто бы говорил. Зачем он посетил нас, зачем? Зачем луч солнца иногда заглядывает в болото? Никто не будет рад этому лучу, здесь мы, здесь все мы умерли уже давно». Он собрал вещи, написал на полстраницы своим почётным идеальным почерком роспись о том, что уходит, и, дождавшись тишины в коридоре, покинул дом. Дождь. Дождь и хмурое небо. Он не знал, куда идти и зачем идти. Просто шёл со своими вещами. Дома, трактиры, повороты, коляски, дамы, пьяницы. Куда он зашёл? Куда вышел? К набережной. Да, здесь красиво. На одной из скамеек кто-то сидит. «Ещё один пьяница, вон даже бутылка вина.С виду, дрянное вино, совсем, видимо, денег нет. Или просто всё равно, что пить. Под дождём, бедняга, в такую ночь. И даже к нему нет сил подойти, всё это так ничтожно. Вся Москва теперь ничтожна, и я — в первую очередь». Медленными шагами, дрожащей поступью осторожно он подошёл к занятой скамейке. -Могу я сесть рядом? — даже лица не видно, совсем ничего не видно. Он садится, протягивает тому зонт, сам оставшись под дождём. Бродяга не двигается, — Я хотел бы чем-нибудь вам помочь, — неловко начинает Молчалин, — может, финансово? Хотя я сам не очень и бога… -Что тебе надо от меня, а? Зачем выследил?! — вздрагивает; голос, его голос, только дрожащий, яростный и отчаянный. «И это мы довели его». -Ч-Чацкий?! — в страхе Алексей поднимает руки, устремляет взгляд на того — злобы у него уже нет, но сколько усталости. И слёзы по щекам. Выжали, убили, разрушили. Он вновь прикрыл Чацкого зонтом. Тот сжался, спрятав лицо, руками обхватив живот. Молчание. Александр еле вздрагивал. Нет, нет. Сил нет. Храбрости нет. Ничего нет. Молчалин подвинулся к нему легко, аккуратно, стараясь не задеть лишний раз, покрыл своим плащом. Чацкий перестал дрожать, остолбенел и напрягся. Мягким робким движением Молчалин прошёлся по его спине. Александр вскинул голову и заглянул тому в лицо. Еле сдерживая боль, виновато прищурив глаза, с дрожащими уголками губ Молчалин пытался ему улыбнуться. Чацкий едва поднял руки, резкими и очень короткими движениями, вцепился в пиджак второго и продолжал смотреть. Слёзы не текли, он только будто что-то искал. Дыхание участилось, у Молчалина же замедлилось и затихло совсем. Чацкий сначала хотел разозлиться, но он лишь с болью посмотрел в глаза того и почти шёпотом с паузами после каждого слова спросил: „За что ты здесь? Что… что тебе надо от меня?“ Молчалин перенёс свободную руку над Чацким и дрожа опустил её на мокрые волосы. Губы его не слушались, и он молчал. У Чацкого с ненавистью вырвался ядовитый смешок, после он совсем засмеялся, будто давился осколками стекла. „Ну да, ну да, фамилия тебе подходит, — резко окончив веселье, с яростью он посмотрел в его глаза, — Будь у меня оружие, я бы убил тебя. Я бы и задушил, но сил уже нет. Так что. если такое желание есть у тебя, можешь начинать — я не смогу уже сопротивляться.“ Молчалин аккуратно положил руку на его щёку, мягким движением скользнув к кадыку, перевёл её на загривок, пальцы запустил в волосы и, крепко сжав, приблизился к лицу Чацкого. Дыхание жгло щёки „безумца“, Молчалин, приоткрыв губы, накрыл ими чужие. И замер. Ничего не делая, он ждал спокойствия в своём сердце и случайно заглянул тому в глаза. И отпрянул. Чацкий со страхом смотрел на него, одной рукой слабо отталкивая. Он даже не закрывал лицо, продолжая ошарашенно глядеть на него. Они молчали. Дождь начал затихать. Чацкий, первый обретя дар речи, еле вымолвил: -Что вы… сде-лал? - Молчалин, часто моргая, вновь приблизился к его губам - Александр тут же дал ему пощёчину, — Хоть слово. Скажи хоть слово, объясняющее, что происходит… -Люблю… — повернув от удара голову в сторону и опустив глаза, вымолвил Алексей. -Ч-что? Я-я не понимаю. По-повторите, пожалуйста. -Я люблю вас, Александр. Чацкий потупил взор, рассматривая свои сапоги; взгляд Алексея устремился туда же. Через минуту Чацкий вымолвил: -Я всё равно не понимаю… Вы, то есть влюблены в меня, как… как, ну, как, положим, Софья — в вас? -Нет, я сильнее в вас влюблён. Я в вас влюблён подобно Данте в Беатриче. Я в вас влюблён, влюблён как мальчишка. У меня сердце сейчас выпрыгнет. Я так бездарен и глуп рядом с вами, но я так в вас влюблён. Они смотрели друг другу в глаза, щёки Молчалина покраснели, затем и уши, и даже появились красные пятна на шее. Но он упорно смотрел тому в лицо. Чацкий в недоумении рассматривал его, немного наклонил голову в бок и ответил: -Надеюсь, вы поймёте меня, но меня к вам не тянет также. Вообще не тянет никак. Молчалин вскочил от стыда и отвернулся от Чацкого, одной рукой обхватив грудь, вторую поставив на неё и закрывая ладонью рот. Тот тоже поднялся, сделав мелкий шаг вперёд, и продолжил: -Вы мне были противны. Я видел в вас соперника, даже и врага, но врага ничтожного. Вы мне были смешны. И я ревновал к вам Софью. Рука его легла на плечо Молчалина, немного сжав то. -Но сейчас вы пришли ко мне. Не знаю, что именно было в вашем плане, но вы показали, что в вас ещё осталось благородство. Вы пожалели меня. Вы дали мне повод подумать о хорошем. Я благодарен вам за это. Чацкий, потянув за плечо, без особых усилий повернул его к себе. Алексей кусал губу и дрожа сказал: -Это первый раз, который я помню, когда я сказал свои настоящие чувства. А вы мне отказали. Но я и не надеялся. Но ещё и обидели. Но мне уже не обидно. Я не знаю, что чувствовать, помогите мне. Что мне делать? Вы знаете, вы умеете, вы научите. Чацкий положил его голову себе на плечо, поглаживая её и спину, и участливым полушёпотом ответил: -Захотите смеяться -смейтесь. Ударить — ударьте. Плакать — плачьте. Я только что разбил вам сердце, делайте, что хотите. Молчалин, всхлипывая, заплакал, руками держась за спину Чацкого. Тот продолжил: -Вы плачете. Плачьте, это даже хорошо. Но дослушайте меня… Мы тут оба потеряны. Вы сильно виноваты в том, что из себя сделали. Вы забыли, что разум дан не просто так. Послушайте — да, я не люблю вас, но поедемте со мной. Поедемте, я покажу вам мир. Вы научитесь жить, думать и чувствовать. Там я увижу вас настоящего и, может быть, найду способ полюбить. Сегодня я возненавидел Москву, но это вовсе не значит, что я возненавидел всех, кто в ней живёт. Я хочу дать вам шанс. Я хочу, чтобы вы сами его взяли. Поедемте, Алексей, поедемте. Молчалин лишь кивал головой, всхлипывая и прижимаясь сильнее. Наконец, он поднял голову, посмотрел прямо в глаза Чацкому своими уже красными и ответил: -Луч мой, уведи меня из этого болота. Куда угодно, я пойду за тобой. Чацкий улыбнулся и с добротой посмотрел ему в глаза. -Тогда сегодня же.