Степенно и убийственно

Тик-так-тик-так. Ужасно назойливо и капризно отбивают знакомый марш настенные часы, отдаваясь пульсацией в висках и болью в затылке, потому что снова не выспался и застрял где-то во вчерашнем, хотя перпетуум-мобиле ещё никто не изобрёл, плюнув на это подобно Кулигину из-под пера Островского. Стало привычкой засыпать после полуночи, вставать в настроении пасмурно-недовольном и жизнью помятым. Однако жаловаться никто не спешит, натягивая улыбку дежурную и ничего не выражающую, потому что от эмоций остались только желания: выспаться, наполнить урчащий желудок и забыться в выжигающем глаза мониторе компьютера за работой или порнофильмом. Слишком убийственна и степенна действительность. Не кусается, не целуется, язык не показывает, только равнодушно фыркает, нос держа не по ветру и вообще дуясь, потому что совсем забыл про книги, не проверенный почтовый ящик и пропущенные телефонные звонки. Когда это стало обыденным, игнорировать происходящее извне и прятаться в искусственно созданном коконе из предрассудков и недоверия? Вопрос, действительно, злободневный, царапающийся. Только отвечать никто на него не собирается и музыку включает погромче, выбирая композицию не под настроение, чтобы раздражала и заставляла чувствовать себя живым. Странный способ спасения от внутренней смерти, когда уже полностью выпотрошен и выброшен на свалку истории, как ненужный элемент империи. Но плевать, никто не заметит, если улыбку продолжать натягивать и спрашивать про погоду, потому что, по сути, это единственное, что объединяет с окружающими. Ведь климат здесь, пожалуй, отвратительный. Сегодня особенный день, приходится даже погладить рубашку и достать из пыльной коробки не ношенные классические ботинки. Носы у них острые, блестящие, кажется, если приглядеться, можно увидеть своё блеклое отражение, состоящие из переживаний о прошлом и ни на долю — о будущем. Старается не думать об этом, привычно отмахивается, растворяясь в чарующей пустоте сознания, и поправляет криво завязанный галстук одеревенелыми от бездействия пальцами. Мысли мелочные, в масштабе ничего из себя не представляющие. Помогают отвлечься от ублюдочности собственного мировоззрения и затянувшейся депрессии без, думается, особого повода. Просто хочется пожалеть себя, поэтому на кухне всегда дежурно стоит турка с заранее молотым кофе и молоком. Зеркало в прихожей давно разбито, наверное, в самый запоминающийся из всех прочих за последние годы день, когда нажрался в драбодан и привёл домой коллегу, такого же офисного планктона без особых амбиций и определённых целей, после лишения девственности и трудоустройства в офисе средней паршивости. Кажется, тогда даже не переспали, развалившись на диване, полуголые и пьяные до невозможности. Сейчас и имя того невзрачного паренька вряд ли вспомнит, потому что это совершенно безразлично, если после корпоратива больше не здоровались. Дверь скрипит натужно, будто требует внимания к своим проржавевшим петлям, безукоризненно вписывающимся в общую ветхость хрущёвки. Вновь этого не замечает, дважды проворачивая ключ в скважине и пряча его под ковриком. Всё равно в бедно обставленной обшарпанной мебелью двушке красть нечего, исключая симпатичный красный в белый горох свистящий чайник и новые запонки, подаренные коллективом в честь дня рождения. Чайник, наверное, будет немного жалко, как единственного выслушивающего полуночные бредни молчаливого друга. Вещь, к которой успел прикипеть душой, потому что пользуется чаще, чем компьютером и кроватью. Ладно, неважно. Всё раздражение скопом наваливается на осеннюю погоду с её моросящим дождём, кляксами туч на небе и вязкой грязью под ногами вместо тротуаров. В наушниках тяжёлые отзвуки фолк-рока с акцентом немецким, в карманах мятные леденцы и наполненный мелкими купюрами кошелёк, который вряд прокормит до конца месяца, если не перейти на праноедение. Это не волнует, как и брызги из-под колёс дорогого авто, оставляющие расплывчатые пятна на черном дешёвом пуховичке и зауженных джинсах, больше похожих на шарпея, потому что за прошедший год скинул не меньше десяти килограмм, а с мизерной зарплатой высовывать нос в магазин — стресс. Ветер забирается под воротник и заставляет пожалеть о том, что не надел шарф и проигнорировал шерстяной свитер с дурацким пингвином на груди. Только это тревожит ровно до того момента, как перед глазами не начинает маячить знакомый поворот во двор перед небольшой пятиэтажкой с облупленными и изрисованными граффити стенами. Повезло, что тётя жила поблизости и не пришлось тащиться в метро или тратиться на такси. Жалко было лишь затраченную энергию и возможность провести единственный выходной в постели без лишних телодвижений, но в очередной раз отклонять приглашение было свинством, тем более сегодня юбилей. Набирая замершими пальцами заученный код от домофона, влетает в подъезд и спотыкается о чью-то худощавую высокую фигуру с мягкой тенью улыбки. Во время неловкого падения цепляется за клетчатый шарф незнакомца и издаёт жалкий писк, прежде чем бровью встретиться с коварной ступенькой и рассечь её вместе с губой в лучших традициях суки-судьбы. Это же как никогда лучше вписывается в планы и поднимает настроение на ёбаный абсолютный ноль. Пропускает мимо ушей извинения, бурчит что-то голоском противным от сочащегося из уст едкого сарказма и быстро поднимается, продолжая путь на ватных ногах к темно-зелёной двери третьего этажа. Плевать на острую боль и перекосившееся от ужаса лицо тёти, когда наконец реагируют на истошный хрип старого звонка, трелью разносящегося по всему лестничному пролёту, и позволяют переступить порог переполненной едва знакомыми родственниками трехкомнатной квартиры. Главное добраться до ванной и рассказать красивую байку о том, что кровь — на самом деле кетчуп и скорая вовсе не нужна, в отличие от перекиси и свежего полотенца. Волнение потихоньку сходит на нет, когда всё из перечисленного оказывается в ветвистых лапах племянника, на лице которого почти правдоподобно расположилась улыбка, вымученная и не искренняя, если присмотреться. Но замечает это лишь один человек, среди прочего множества, быстро потерявшего интерес к дорожкам крови и лихорадочному блеску охристых с грязными разводами ржавого глаз. Лишь его не хватало для полного счастья. Шипя и кусая потрескавшуюся от ветра верхнюю губу, которую не постигла участь быть поцелованной ступенькой, Марк цепляет пальцем ватный спонжик, смоченный перекисью, и жмурит глаза, надеясь на то, что фигура в дверях вскоре исчезнет. Однако она никуда не рассасывается и даже сокращает расстояние, судорожно сжимая чужое запястье и перехватывая уже испачканную кровью вату, чтобы продолжить начатое двоюродным братцем. — Больно? — Отстань. — Ты не можешь продолжать меня игнорировать. — Могу. — рвано выдыхает и по инерции ударяет ладонью по причинившему боль объекту — руке наглого сорванца, Марк. — Это глупо. — Я и не говорил, что умный. — совсем уж жалко и без должного запала парирует, просто чтобы не молчать, ибо так совсем не сносно. — Не дёргайся. — Заебал! — Марк ойкает и морщит нос, когда неожиданно ватный диск с перекисью заменяется таким же, но пропитанным йодом. — Когда ты уже отстанешь, Тё-ё-ё-о-о-о… Больно же, придурок! — А ты не болтай лишнего. — хмыкает паренёк и совсем ласково проводит пальцем под рассеченной губой, чтобы собрать не успевшие высохнуть капельки крови и, не удержавшись, мазнуть губами по щеке Марка, потому что тот снова увернулся. — Колючий. — Маме расскажу. Что делать будешь? — Не я тебя в новогоднюю ночь целовал. — резонно замечает Тёма и вздёргивает бровь, толкая братца к бортику корытовидной ванны. Марк от возмущения и усталости на это едва ли реагирует и тряпичной куклой принимает импульс, пятой точкой приземляясь на округлый край своеобразного корыта. Когда эта мелочь только успела вырасти, чтобы так легко справиться с почти тридцатилетним мужиком? Хотя, скорее всего, просто этот мужик остановился в развитии после бурных шестнадцати, не перепрыгивая планку в 165 сантиметров живого роста. — Это было давно и не правда. — высовывает язык и тут же об этом жалеет, поднося к губе помятый и уже почти высохший спонжик, от которого разносится резкий запах перекиси водорода. — У твоей маман день рождения, а ты тут соблазняешь кузена. Не противно? — Приятно. — Придурок. — А раньше говорил, что полу. Марк раздраженно фыркает, морщится, встаёт и обходит подтянутую фигуру Тёмы, прежде чем оказаться втянутым в очередную словесную перепалку с этим нерадивым ребёнком ХIX века. Всё же голова после недолгого знакомства с местной лестницей порядком внутренне раскалывалась на неопределенное количество составляющих, отдаваясь пискливым звоном в ушах и дрожью в пальцах, сжимающих металлический корпус смартфона, на котором последним прочитанным письмом значилось признание Тёмы от 01.01.17, на следующий же день после случайного поцелуя на лестничной клетке с чашкой портвейна в одной руке и воротом чужой рубашки — в другой.