не смотри на моё пепельное тело

i. Кисточка мягко мажет по лицу, и на нежной коже появляются едва заметные блёстки, а Тэхён морщит нос от сладкого аромата косметических средств, который окутывает его с ног до головы, проникает в саму суть. Зубы с приглушенным звуком треснувшей кожи впиваются во внутреннею сторону щеки, и он хмурит ровно очерченные карандашом брови. На молочно-бледные запястья цепляются кожаные ремешки широких браслетов, неприятно стягивая и сдавливая кожу, под которой переплетения вен и краснеющие из-за давления пятна. Сора, главный визажист, аккуратно наносит хайлайтер под скулы, немного растирая прохладными кончиками пальцев, едва ощутимо царапая, и Ким привычно не замечает — он слишком невнимательный, лишь разглядывает ногтевые пластины с нанесённым на них полупрозрачным лаком. — Следующий ты, — оповещает менеджер, не отрываясь от дисплея телефона, продолжая постукивать пальцами по экрану. Они не пытаются стать своего рода друзьями, как это бывает у других моделей, а держатся на расстоянии и даже не предпринимают попыток вступить в пусть и мнимый, но хоть какой-нибудь контакт. Чимин откидывается на мягкое кресло, закинув ногу на ногу, и бросает на него короткий взгляд, полный привычной пустоты, и кажется, будто по идеально закрашенной тональной основой коже идут трещины. — Ты не имеешь право подвести меня. Тэхён, будто переваривая информацию, кивает коротко и рвано, и внутри что-то с хрустом надрывается, потому что он не чёртова звезда. Появиться повторно на фотосессии у знаменитого фотографа не менее раскрученного издания будет сложно, изнурительно и, наверное, просто невозможно. Он поднимается с высокого стула и в последний раз смотрит в зеркало, и сердце в грудной клетке норовится разорвать костяное заточение на мелкие кусочки. У него одежда колется, посылая электрические разряды вдоль выпирающих позвонков, а хлопковая рубашка, с виду свободная, ощущается тяжелым мешком, который непременно тянет вниз. Ким делает вдох, и приторный аромат цветочных духов забивает ноздри, а слабость патокой расплывается по мышцам. На съемочной площадке, где декорации выполнены в стиле дома прилежной американской семьи в начале пятидесятых и модели расхаживают в выглаженных сорочках, рюшах и начищенных туфлях из натуральной кожи во всевозможных оттенках кофейного, чужие голоса больше ощущаются как вата в голове, целая какофония звуков, начиная от щелчка камеры, заканчивая криками стаффа и стуком низеньких каблуков. Ким закрывает глаза и мысленно считает до десяти, стараясь успокоиться. Руки нервно подрагивают, и в голове происходит взрыв мирового масштаба, когда его резко одёргивают, цепляются крючками пальцев за ткань рубашки, окликают и говорят явиться на место съемки. На кожаном диване сидит Джин, раскинув ноги в разные стороны, у него вязаный кардиган сползает с плеч, и волосы уложены идеально ровно, без единой торчащей волосинки, смазаны воском и выкрашены в иссиня-черный. Он смеется звонко, немного пьяно, взглядом теряясь где-то в свете прожекторов. — Ну, здравствуй, новичок, — говорит он, двигаясь немного в сторону, уступая место костлявой японской модели в платье до колен и с цветочным принтом на высоком воротничке. И его слова хирургическим скальпелем по коже вырисовывают своеобразное клеймо, от которого не избавишься, сколько не делай лазерных операций. На него смотрят как на ребёнка, ведь Тэхён неоперившейся птенец, который начал слишком поздно карабкаться вверх в эту гору, покрытую дизайнерскими шмотками и ювелирными украшениями, что цепляются за запястья и обвивают тело виноградной лозой. — Я удивлен, что ты прошёл кастинг. Ким ничего не говорит, усаживается на полу, на мягкий ковёр, как и было сказано в концепте. Притягивает одну ногу к груди, другую выпрямляет и чуть приподнимает подбородок, пряча улыбку, когда на площадке появляется фотограф. За ослепительным светом и многочисленными приборами видна лишь тёмная высокая фигура, что теряется на фоне серых стен и в свете белых лампочек. Он знает о нём, кажется, слишком мало и слишком много одновременно, и это больше походит на нездоровую зависимость, потому что вырезки интервью из журналов покоятся в одной отдельной коробке под столом в его квартире. — Начинаем, — и Тэхён немного вздрагивает и замирает на месте от голоса, тягучего и вязкого, который раздаётся слишком неожиданно, будто являясь одним единственным звуком во всём этом хаосе. Ким выпрямляет сгорбленные плечи, чтобы не упасть в грязь лицом, пытается расслабиться, но тело упорно не поддаётся, и он едва ли не до самых костяшек натягивает белоснежные манжеты рубашки. — Джин, положи руки на колени, — командует фотограф, и пространство освещается вспышкой. У Тэхёна стремительно краснеют белки глаз, он пытается сморгнуть появившуюся пелену, но под веками только фейерверки взрываются по-новому. — Ты, внизу, глаза не прячь и голову чуть влево поверни. Ким сглатывает горьковатую слюну и поднимает покрасневший от усталости взгляд, наклоняя голову немного вбок. Фотограф здесь — прирожденный командир, четко отдающий приказы, и Тэхён пытается смотреть неотрывно в камеру, но веки предательски опускаются вниз, а позвонки на шее наполняются небывалой тяжестью, прибивая к земле его тело. Быть моделью — паршиво, и во время очередного замечания Джин громко фыркает, бросает в ответ раздраженное «ага», которое можно привычно воспринимать как «иди нахуй», и закидывает ногу на ногу. Вспышка в очередной раз ослепляет. Сейчас Тэхёну семнадцать, и он ощущает себя невероятно одиноким в этом океане блеска, фотоплёнки и вечного гламура, от которого пальцы слипаются, и желчь заполняет ротовую полость. Он по-прежнему выглядит здесь неестественно. В перерыве, когда фотограф с шумом выдыхает, а у Кима сжимаются органы изнутри, Тэхён видит, как тот пятернёй зачёсывает отросшую чёлку назад, припадая губами к высокому стаканчику с известной эмблемой сбоку. Он чувствует себя как никогда неуверенно, поднимаясь и делая несколько робких шагов навстречу. — Мне нравятся ваши работы, сэр, — у Тэхёна голос нервно подрагивает, и он сцепляет руки за спиной, чтобы хоть как-то побороть штормовой волной нахлынувшие на него чувства. Скованный языковым барьером он выговаривает слова на ломаном корейском, немного тянет звуки и даже не думает, просто не знает, зачем произносит, и вообще можно ли говорить это. Выстроенный внутри замок рушится карточным домиком. — Мне тоже, — с тенью усмешки на лице отвечает Чонгук, и он кажется таким неприступно-красивым сейчас, а Тэхён погибает у его ног и видит, как тот скользит по нему безразличным взглядом, поглядывая маслянистыми глазами из-под густой чёрной чёлки, которые как две капельки верескового мёда в густом свете комнаты. Дыхание захватывает от того, насколько ненастоящим он выглядит. Чон смотрит с минуту, хмурится и после выдает: — Тебя как зовут? — Ким Тэхён. — Старайся лучше, то, что получилось, подойдет для обычного второсортного журнала. Этого недостаточно, — и Ким кивает, нерешительно делая выдох. Слова застывают комом в горле, и эта фраза остаётся у него под самой кожей. Разочарование ютится в рёбрах, скручивает внутренности, потрошит. Единственное, на что у Тэхёна хватает сил — так это на кривоватую уродливую улыбку, которая выглядит ещё более жалко на самом деле, потому что Чонгук, кажется, пробивает органы одним единственным выстрелом. Всё начинается по-новому: голоса девушек разрывают окруживший его вакуум, и черепную коробку заполняет шум и звонкий смех. Когда всё заканчивается, с него салфетками снимает макияж Сора, трёт кожу, но, замечая сердитый взгляд, отправляет бумажные полотенца в урну. Чимин недовольно поджимает губы, а за окном накатывает осень лёгкими порывами ветра, и россыпи звёзд появляются на небосводе, покрытом тёмным атласом ночи. Девушка сильно дёргает волосы, расчесывая грубо и немного нервно, желая побыстрее разделаться с работой, и выжженные пушистые пряди неаккуратно падают на лицо, делая Тэхёна ещё больше похожим на одуванчик. У него под глазами залегают синяки, чёрная подводка собирается гранулами у приподнятых уголков, и кожа под тональным кремом такая сухая и бледная, словно пергаментная бумага, без характерного песочного оттенка и с красноватыми пятнами у самых крыльев носа. По частям переломанный, раскрошенный на крупицы, и от этого осознания его самого немного выворачивает наизнанку. Он переодевается, сменяя одежду на излюбленную растянутую футболку с изображением девчонки из знаменитого «Леона», купленную на распродаже в Париже; ткань приятно прилегает к плечам, свободно висит, и Тэхён торопливо заправляет её спереди в джинсы. С трудом снимает кольца, обрамляющие тонкие, почти что женственные пальцы, на которых остаются круглые розовеющие отметины. Телефон вибрирует, на часах около десяти вечера, а на заставке высвечиваются обои в чёрно-белой обработке с двумя тёмными точками вороньих глаз и полуулыбкой-оскалом. Ким чуть сжимает его в руках, и костяшки пальцев бледнеют. ii. Тэхён не хочет подниматься с кровати, зарывается в ворохе белоснежного одеяла, путается ногами, откидывая голову на мягкую подушку. В плеере играет песня Майкла Джексона, которая незамедлительно сменится на Дэвида Боуи и плейлист с его альбомом «молодые американцы». Ему душно в снятой два-на-два комнатушке и катастрофически плохо. Он по-прежнему любит говорить, что запутался в себе, как персонаж знаменитых французских романов, потерялся в череде черно-белых дней, погряз в мотках красных ниток, которые плотно сковывают тело, связывают лодыжки и не дают двигаться дальше. Ему хочется поскорее домой, в свою небольшую квартиру в самом центре Парижа, туда, где с балкона-решётки открывается вид на полукруглый фонтан, в котором кленовые листья кровавыми пятнами растекаются в мутной воде, и туман дымкой покрывает потемневший асфальт. Тэхён, на самом деле, тот еще лжец, и яд едкой неправды скапливается в уголках его лягушачьего рта. Пальцы сковываются сладкой обездвиженностью, когда на мобильнике в очередной раз появляется имя Чимина, и Ким хмурится, смеживая прозрачные веки. За тонкими стенами раздаются голоса девушек, слышится гудение работающего фена, телевизора с транслирующимися новостями, и, наверное, плевать, что большинство из них не понимает сути, главное, чтобы звуки затапливали квартиру до самых краёв. Он понимает, что нужно что-то делать, встряхивает головой, пытаясь заставить работать мозг. Тэхён долго бродит по комнате, не находит себе места, цепляя пальцами безмерную толстовку и натягивая прямые джинсы с торчащей на концах болтающейся бахромой, но так и не делает шага прочь за дверь, садится на холодный пол, включает ящик, на экране которого высвечивается «нет сигнала». В голове пустеет, и ледяные языки ветра проносятся в сознании, срывая мысли, как листья с деревьев. Ось плеч немного подрагивает, когда телефон в очередной раз вибрирует и противная стандартная мелодия с хрустом ломает окружившую его тишину. Ким облизывает губы и опускает взгляд ниже, натыкаясь на небольшой угол, обклеенный фотографиями Чонгука, и это было бы похоже на одержимость, если бы не гадкое чувство от первой и столь долгожданной встречи. Он не чувствует желанного тепла, и в груди от этого неприятно холодит, расходится ледяными глыбами, потому что ему физически необходимо ощутить чужое одобрение, мягкий взгляд и горячие руки, которые едва ощутимо коснутся его плеч. Глупый, глупый Тэхён. Иоко заглядывает к нему, когда тонкая стрелка наручных часов нагоняет полдень и за окном начинает накрапывать дождь, стекающий кривыми параллелями вниз. Японка замирает на месте, держа в руках маленькую белую кружечку с чернеющей жижей под тонким слоем пенки. Она мягко улыбается, проходит бесшумно, ступая небольшими ступнями по скрипящему полу, ставя кофе на прикроватный столик, совсем рядом. — Что такое? — спрашивает Ким, а комнату стремительно заполняет запах качественного кофеина. Тэхён, по правде, не пьёт его, но благодарит, сверкает скорлупой ореховых глаз. — Тебя Чимин ищет, — подаёт голос, и тот немного хриплый и прокуренный, а в её коротких чёрных волосах давно поселился дым по-мужски тяжелых сигарет. — Мы сказали, что ты спишь. Перезвони ему. Я не хочу, чтобы из-за тебя у нас были проблемы. Он отвечает, когда количество не принятых переваливает за десяток, и лениво собирается, натягивает тонкое кашемировое пальто в оттенке хаки, повязывая объёмным шарфом вокруг шеи из мерисиновой шерсти, и чуть сильнее затягивает, как чрезвычайно мягкую удавку. Смотря на себя в маленькое зеркало, висящее на обшарпанной стене, Ким кривит губы и ерошит ладонью пушистую челку. Страницы календаря теряют листы незаметно, и конец ноября подкрадывается змеёй в цвете грязно-зелёного и тускло-красного. На улице земля под стеклом тонкого льда, в воздухе стоит удушающий запах выхлопных газов и почерневших от влаги листьев, в которых медленно гниет мир. Этот день сливается в очередной, только теперь его губы красят классическим красным оттенком для большей эксцентричности, цепляют на шею тоненький чокер — ошейник, и Тэхён чувствует себя самой настоящей цепной псиной, которую держат на слишком коротком поводке, ещё немного, и задушат. Он говорит себе, все хорошо, то, что не может дышать, еще не значит, что сдаётся окончательно, поэтому губы растягивает широко-широко, демонстрируя ряд белоснежно-ровных зубов. Спутанные волосы, широкие полосы искусственного освещения, тёмные ткани под ногами. Ослепительная и такая же по-яркому глупая улыбка, выгнутая тонкая кисть на уровне скул, и девушка рядом с ним в кружевном чёрном белье мягко касается пальчиками чужих выпирающих рёбер, приобнимая, а у него от этого движения передёргивает, и перед глазами ползут темные пятна. Кто-то крутит колесико громкости на музыкальном центре, и помещение наполняется немного рябящим звуком старой песни биттлз. Тэхён продолжает заученную цепочку из вдохов и выдохов, видит одобряющий взгляд Чимина, который положительно кивает головой, и Ким немного жалеет свое сердце, потому что поздно вечером у него будет снова распухшее лицо с художественно потекшей тушью и накатившее чувство удушья. iii. На столе едва горячая мясная пицца, любимая и чересчур жирная, с катышками сырного соуса, и от привкуса теста на языке его начинает тошнить, а голова дико кружиться. За задёрнутыми шторами гудят артерии города: переплёты трасс, шоссе и перекрестков. За завтраком они смотрят нелепое корейское шоу на самой тихой отметке звука, и Тэхён с трудом распознает слова. Он слишком отвык, природнился к английскому, влюбился в французский, и по-истинному родной язык стремительно забылся и стёрся из памяти. Сейчас раннее утро, на улице плюс пять по прогнозу, и на столе новый журнал с прошедшей фотосессии, где интервью новоявленного модного дизайнера на пару страниц и несколько комментариев Чонгука. Тэхён обязательно их вырежет, вклеит в отдельную толстую тетрадь с изображением картины Ван Гога, обведёт понравившееся и запомнит в цитаты. Он с интересом перелистывает, пропуская отдельную фотографию Сокджина, и Иоко, ковыряя вилкой салат, тихо говорит: — Нам нужно выйти, — Ким удивлённо приподнимает брови и говорит вместо рвущегося «оставьте меня в покое»: — Хочешь прогуляться? — Желательно. На небе нежно-розовым разливается рассвет, мешаясь с хмуро-серым. На улице даже дышится легче. Под ботинками хлюпают лужи, и Тэхён чуть придерживает бежевую шляпу из фетра, когда девушка прикуривает очередную сигарету, придавая губам тошнотворный запах сизого дыма. Сегодня солнце все также прячется за толстым слоем туч, а холодный воздух проникает под тонкие слои одежды, неприятно щиплет и стягивает кожу. На ней огромный пуховик висит и едва ли не падает; кривоватые ноги, обтянутые узкими джинсами с прорезями на коленях, и он уверен, что они оба выглядят до ужаса нелепыми и лишними, нездорово-бледными и блеклыми на фоне редких прохожих. В воздухе повисает вынужденная, но отчасти приятная слуху тишина. Они практически не разговаривают, изредка перекидываясь парой односложных фраз, от которых ком в горле, а внутри липкая пустота. Наверное, им нужно быть или совсем пьяными, или совсем поломанными, чтобы начать полноценный диалог друг с другом. Абсолютная искренность — последнее, чего хочет каждый из них, но это единственное, что осталось. Они заходят в крошечное кафе в самом центре, зажатое между серыми зданиями многоэтажек и городским парком с облезлыми деревьями и полузамёрзшим прудом. Их встречает немного сонный бариста, который легко улыбается, принимая заказ. В помещении вместо привычных деревянных стульев бескаркасные кресла, низкие столы и окна без штор, открывающие вид на посеревшую осеннюю улицу. Тэхён греет покрасневшие руки о высокую чашку с горячим шоколадом и плавающим маршмеллоу сверху, в то время как Иоко берёт черный кофе без сахара, осторожно и как-то воровато поглядывая на него из-под густой чёрной чёлки. Ей становится совсем невмоготу просто молчать, смотреть, дышать, существовать, и эта буря внутри неё плескается на донышке тёмных глаз. — Я бы хотела работать в подобном месте, — начинает она, зачем-то помешивая ложкой напиток. — После бы открыла свой кофешоп, разрисовала стены баллончиками и развесила гирлянды на потолках. — Ты всё ещё можешь это сделать, — подает голос, делая глоток и чувствуя, как горло жжёт горячая жидкость. — Что тебе мешает заняться этим? — Теряется обаяние, — пожимает плечами, переводя взгляд в окно. — Но все это — такая ерунда, если честно. Ты, наверное, тоже имел какую-то мечту, но родители решили, что, пожалуй, лучше нашего симпатичного сыночка отдать на растерзание стервятникам? Кто-то скрипит дверью на входе, и кофеварка заводится тихим шипением. На языке оседает сладость от шоколада, и от этого желудок издаёт тупой спазм. Он едва слышно шмыгает носом, беззвучно постукивает пальцами по гладкой поверхности стола. — Я бы так не сказал, — и лицо искажает усмешка, он немного сжимает рукав своего пальто. — Когда я был маленький, то долгое время жил в деревне, там, где о модных шмотках и слово скажешь — высмеют, — Тэхён на мгновение замолкает, выдыхает шумно, сжав зубы. — Однажды мы переехали в Сеул, и у меня появилась мечта стать, например, инженером, а затем программистом, но в математике я не был силён так, как бы мне хотелось. Признаться, я ни в чем не был хорош. Когда я пошёл в последний класс младшей школы, то мама мне купила невероятно тёплый пуховик, но вместо одобрения в классе, я получил порцию насмешек и издевательств. Все только и говорили какой я нелепый идиот, — слова слетают с губ и растворяются в воздухе вместе с тяжёлым дыханием, а пластыри, что так долго склеивали его, рвутся, и он непременно летит треснувшей фарфоровой чашкой вниз. — Мода, тогда это носило название «самовыражение», стала для меня всем, но я даже не думал, что будет так тяжело, что-то, чем я занимаюсь, будет душить, а не давать свободу. Родители просто поддержали. Он сам по себе пассивен до коликов, смирившийся уже со всем сразу, и если бы отец отказал, а мать устроила скандал, то Тэхён наверняка бы сидел за учебниками и учился в институте по специальности экономика, любил поэзию чуточку больше и носил бы огромные очки в толстой оправе вместо линз. А сейчас Иоко своими словами надламывает что-то тонкое и важное в нём самом, наполняя непреодолимой тоской. Тэхён неловко поднимает взгляд и чуть кривит губы в невзрослой своей улыбке, настолько фальшивой, что зубы сводит, и щеки немеют. Он ловит себя на этой мысли, и ему мгновенно становится до ужаса гадко. iv. Чонгуку тридцать, у него десяток успешных фотосъемок и звание одного из лучших фотографов Кореи. Тэхён узнаёт его постепенно, наблюдая издалека, и на второй фотосъемке (которая равняется слову «чудо») замечает, что тот зачастую торопливо облизывает губы, пробегаясь языком по нижней, а после пьёт зеленый чай с одной ложкой сахара на целый большой стаканчик. У него идеально выглаженные рубашки, слабость к черному цвету и неизменной классике в выборе одежды: цвета однотонные, строгие, и Ким почему-то вспоминает весну в дождливом Лондоне, намокшие гвоздики и туманные дни. Взгляд его до невозможности холодный, а Тэхён, кажется, влюбился даже раньше, чем появился на свет. Обожание Чонгука заложено в самих генах, течёт по венам, переплетаясь с цепью днк, и теперь, когда он смотрит на него, под молочной кожей будто взрывается череда планет. У Тэхёна совершенно точно нет ни единой причины любить Чон Чонгука. Это совершенно не имеет никакого логического объяснения. Собственная мать бы им явно не гордилась, если бы узнала, что он расставляет ноги чуть шире, откидывается на застеленную белым бельём кровать. Ким будто слышит чужие голоса сквозь толщу холодной морской воды. В какой-то момент звуков и света становится так много, из-за чего он кусает покрытые липким тинтом губы и смотрит только в глаза напротив, и кадык предательски дёргается из-за щелчка камеры. Фотограф смотрит на получившийся снимок и поджимает губы, говорит, что получилось неплохо, но могло быть и лучше, и от этого осознания Тэхёну хочется зарычать по-звериному, разорвать подушку, набитую перьями, но он лишь стискивает простыни в кулаках и коротко кивает. Чонгук подходит к нему плавно, двигается с присущей ему изящностью, проводит кончиками пальцев по скуле и поворачивает шею в профиль, а у Тэхёна по коже пробегаются заряды электричества в параллель с мурашками, и ему отчего-то хочется сорваться. Вдох, выдох, короткое замыкание. Между ними по-прежнему пропасть в тринадцать проклятых лет, поэтому Ким в последний раз вдыхает запах дорогого одеколона с нотками меда, табака и кипариса, едва различимым оттенком кожи, пытаясь запомнить каждую деталь. У Тэхёна запястья взбрызнуты и растёрты персиковыми духами, которые ассоциируются только с солнцем и жарким летом, золотым песком под ногами и сочными плодами на ветвях. Ким ощущает себя одним сплошным кровоподтёком: его раздавили, продырявили, атомную бомбу внедрили в грудь. На корке головного мозга проносится мысль: «это наказание, наверное, за все грехи, прошлые и будущие» — а Чонгук едва заметно улыбается, немного лохматит кудрявую чёлку, как щенку, и это ничего не имеет общего с тем, как обычно улыбаются люди. В густом воздухе из-за открытой форточки улавливается приближение начинающейся грозы. — Ещё пару снимков, и думаю, что на сегодня всё, — его голос немного мягкий и с лёгкой хрипотцой словно выныривает из омута, заставляя Кима сконфужено заморгать. — Постарайся, Тэхён. А он цепляется ладонью за собственную руку, потому что та немного подрагивает, и в глазах стремительно вспыхивают новые звезды. Тэхён всего лишь мальчишка, который стремится подлететь немного ближе к своему свету, и это самый настоящий взрыв в замедленном действии. v. Чонгук буквально проникает в его жизнь, затапливает и заполняет собой всё, мелькая всё чаще, но держась на расстоянии. У них третья съемка в следующем месяце для vogue, и Чимин впервые остаётся с Тэхёном допоздна в квартире, заказывает корейскую еду на дом и покупает большую бутылку с колой. Девочки за стенкой притихают, не ходят по коридорам, шлёпая тапками, и не заваривают кофе, когда на часах стрелка переваливает за двенадцать ночи. Помещение пропитывает тишина, ударяющая по барабанным перепонкам. Город за окном дышит морозами, оставляя тающий к полудню иней на асфальтах и окнах, и какой-то необыкновенной усталостью. Люди торопливо перебирают ногами в офисных костюмах, школьники ломают ботинками лёд. На улице дерьмовая погода с изредка накрапывающим дождём, внутри примерно так же: мокро и безнадежно тоскливо. Сеул постепенно ломает, обгладывает косточки, и это похоже на самую настоящую мясорубку. Тэхён соскребает кожу на костяшках, и это, наверное, нервное. А Пак делает задумчивый вид, наверное, чисто для галочки, когда натыкается на вырезки фотографий, но ничего не говорит, привычно крепко сжимает губы, игнорируя очередной факт, будто с ним тоже случалось что-то подобное, как будто он понимает, каково это испытывать нездоровую, ломающую зависимость. — Ты сейчас наша золотая жила, — выдаёт Чимин, мастерски орудуя палочками, побольше накручивая лапши. — Джин в последнее время слишком много носом воротит, думаю, сместишь ты нашу звёздочку. Ему уже далеко не двадцать, чтобы вести себя как обиженная принцесса, — закусывает губу, явно стараясь не усмехнуться, утыкаясь взглядом в потолок. — А тебе порой тоже необходимо себя баловать, поэтому ешь. Тэхён должен улыбнуться, просто обязан, потому что это самый настоящий успех, только уже не хочет, потому что в очередной раз оказывается хорошенькой манерной, но такой безумно дорогой куклой. У него ураган противоречивых чувств в черепе и полностью осознанное влечение, которое помогает держаться на плаву, помогает сменять атласные тряпки, примерять кружева и мазать лицо многослойной дрянью. И ему совершенно точно некого винить. Ким посильнее стискивает столовый прибор, пытаясь зачерпнуть горсть риса с овощами, а Чимин поудобней усаживается, опираясь спиной о стену, и на нём привычно голубая рубашка с закатанными рукавами предательски мнётся на кровати, и идеально уложенные волосы походят на самое настоящее птичье гнездо. — Куришь? — спрашивает Пак, доставая из кармана классических штанов помятую пачку. — Нет. — И правильно, только себя угробишь, — и он затягивается, выпускает дым меж губ, и тот спрессовывается в воздухе небольшой комнаты. На его пальцах крошки сереющие пепла, и, кажется, Чимину совершенно плевать на правила безопасности и собственные законы, поставленные им же. Тэхён смотрит на него и понимает — он выглядит почти хронически уставшим, подавленным —изношенный старый пиджак, который рано или поздно сменят на новый. — Всё это чушь собачья: кури, пока не сдохнешь и прочая дрянь. Да, мы все всё равно сгниём, но кто-то же всё-таки быстрее, — говорит, туша недокуренную сигарету о металлическую ножку настольной лампы. — А в этом есть свои плюсы. Когда тишина заполняет помещение настолько, что становится трудно дышать, Тэхён нащупывает чужую руку, не поднимая взгляда, и ладонь у Чимина теплая и сухая, и тот смотрит стеклянным, молчит, но вся тяжесть отражается на его лице, наклоняется чуть ближе, касается костяшек губами осторожно, едва ощутимо. А Кима будто сталкивают в чан с кислотой, и всему виной глупое сердце, с которым он не может ничего сделать. Его все еще разъедает. — Не надо, — выдыхает Тэхён, мотает головой, обкусывает губы и чувствует медленные, вдумчивые движения, спокойное дыхание, расслабляющее тело. Кажется, целый мир катится к чертям, и под рёбрами собирается комками липкая паника. — Ты же в курсе, что он слишком крупная рыбка для тебя, да? — говорит, поглаживая кончиками пальцев тонкое предплечье, и отстраняется, накидывая на плечи куртку. — Не забивай себе голову ерундой, — кивает на фотографии на стене и прощается с улыбкой, хоть и видно, что ему жаль. — Поверь, это того не стоит. Но Тэхён не слышит, громко всхлипывает, прижимая ладони к ушам. Внутри становится тяжелее свинца, и это мешает думать нормально. Он, находясь в прострации, будто падает, зажмуривает глаза, всячески пытается избавиться от звука мягкой поступи, гула ветра за окном и хлопнувшей двери. vi. Его ресницы слегка подрагивают, и в этот момент кажется, что он плещет светом и искрами. Сокджин приподнимает плечо, оголяя ребро ключицы, не смеётся глазами, даже не издевается, просто смотрит. Ким красивый, хрупкий, изящный с искрящимися огоньками на дне глаз-озёр и россыпью тюльпанов на спине. У Тэхёна худые ноги с угловатыми коленками в коротких уродливых шортах из последней коллекции, отпечатанные прожигающие гвоздики на лопатках, и он готов раздирать кожу до кровяных полос, потому что нанесённые татуировки чешутся и зудят. — Неплохо, Джин, так держать, — говорит Чонгук, настраивая фокус, улыбается, и планета останавливается вместе с сердцем Тэхёна. Он диагнозирует себе болезнь; мерзкое чувство собственничества не дает ему дышать. Ким делает глоток воды из бутылки, и таблетки тают во рту, оставляя после себя горьковатый привкус, но успокоительное не помогает, и в груди отчего-то немеет. Нервно облизывает покрытые блеском губы. Сора недовольно цокает языком, повторно скользя помадой. — Следующий, — говорит Чонгук, и площадку освещает желтый свет прожекторов. Тэхён дёргается и первые несколько секунд потерянно смотрит на него. Фотограф приподнимает брови и кивает на диван, обтянутый бархатом. В горчичном свете дышать сложно, кожа, чистое молоко, кажется нездорово янтарной, и бабочки в животе деградируют обратно в кокон, когда он едва ощутимо поглаживает шею кончиками пальцев, трогает выпирающую полосу позвонков, дышит глубоко, втягивая пыльный воздух, прикусывая вишневые губы. Обнаженных плеч касается холод, ползёт по венам, размазываясь вдоль спины, и Ким догадывается, что стоит на острие. — Тэхён, — собственное имя кажется чужим и пресным. — Немного выпрями спину и развернись ко мне, — очередной щелчок, яркая вспышка и накатившиеся слёзы на глаза; его голос паучьими лапками пробегается по коже. — Умница. На нём впервые нет выглаженной белой сорочки, вместо этого растянутая белая майка, чёрный бомбер с блестящей вышивкой на плечах и рваные джинсы, и смотрит Чонгук горячо и жадно, отчего внутри Тэхёна корабль разбивается о скалы, разлетаясь на жалкие щепки. По правде говоря, ему страшно, чувствует, как по телу скатываются капли пота, но лишь наклоняет голову вбок, закусывает пухлую губу, и волосы рассыпаются светлым ореолом. Все это похоже на наваждение. На надвигающийся с каждой секундой шторм. Искреннее желание коснуться. Запах цветочных духов смешивается с ароматом дождя, проносимого сквозняком. Чонгук молчит недолго и в итоге лишь усмехается, и это немного отличается от оскала. Он переводит взгляд на маленький экранчик камеры, а в глазах у него целые кратеры с вязкой лавой. — Будь добр, останься после съемок, — и прежде, чем тот успевает что-то ответить, добавляет. — Не волнуйся, я вызову такси. Сокджин, сидящий на огромном кресле, громко фыркает, переводя взгляд на розовые пластины ногтей, и губы его искривляются неровной линией. Чимин за ним хмурит брови, не говорит ничего, разворачиваясь и посильнее запахивая ворот пальто. В тишине студии стук его каблуков чересчур громкий. Кажется, свет на мгновение меркнет, и всё это представляется чем-то настолько откровенным и провокационным, аморальным и грязным, что хочется оттереть, смочить кожу и драть её мочалкой до кровавых уродливых ран. Тэхён молчит долго, собирается с мыслями и силами, нарисованные гвоздики забиваются в глотке, и он кивает, заглатывая воздуха чуть больше, чем могут переработать его лёгкие. Навязчивое ощущение, словно что-то не так, царапает изнутри. Давится внутренними противоречиями ровно до тех пор, пока студия не пустеет, а свет не сменяется на привычно белый. Деревянный светлый пол под ногами скрипит, и белоснежные лёгкие гардины взмывают вверх под потоком сквозняка. За окном гул машин, множество безликих незнакомцев в ярких дождевиках и солнце, закатившееся за горизонт. Тэхён сидит на диване, не решает двинуться с места, врастает ногами многовековым дубом, чувствует волну тошноты, но еще сильнее — волну накатывающего любопытства и благоговения. Ему грёбанных семнадцать, и он совсем не знает, что делать, когда Чонгук протягивает распахнутую ладонь. Смотрит на него потерянно, осознавая, что будет дальше, хочется поскорее вцепиться в нее, но Тэхён медлит, смотрит так, будто впервые видит. Глаза напротив загораются озорством, в них плещется нефть в кольцах зрачков, и мужчина подходит ближе, настолько, что соприкасается своей острой обнаженной коленкой цветочного мальчика. Ким всегда был послушным, поэтому, когда жар дыхания опаляет ушную раковину, и Чон ведет кончиком носа по обнаженной коже шеи, он прикрывает глаза, с шумом выдыхая. Одиночество оказывается чуть менее невыносимым, если делить его на двоих. Тэхён медленно умирает рядом с ним, готовый променять на одно мгновение целую галактику. Чон пропускает сквозь пальцы его жжённую карамель волос и усмехается, обхватывая шершавыми ладонями лицо, поглаживая большими пальцами скулы, в самого него проникает беспрепятственно, заполняя мысли и выливаясь за края. Тэхён жмется ближе, обнимая за шею, и смотрит из-под ресниц. Он мягкий и податливый, разогретая в ладонях глина. Чонгук дергает младшего на себя резко, сладко целует, тянет чувствительную плоть и слегка посасывает. Зубы грубо прикусывают кадык и ключицу, слюна мокро прилипает, поблёскивает в неровном свете. Пальцы настойчиво поглаживают внутреннюю сторону бедра, и Ким судорожно выдыхает, когда чужая ладонь поднимается чуть выше, ощутимо сжимая пах. Хватка на бёдрах становится крепче, ощущается первый пробный толчок сквозь тонкую ткань. Тело не держит, конечности наливаются тяжестью, и от аромата, смешанного с запахом дорогого одеколона и миндального шампуня, кружится голова. Руки мнут ягодицы, и младший бархатно стонет, выгибаясь в спине, когда Чонгук надавливает пальцем на вход. — Пожалуйста, пожалуйста, поцелуйте меня ещё раз, — шепчет, снова смазано касаясь его губ. — Тихо, змейка, — хрипит он, облизывая острым языком чужие припухшие губы. Они оба хватают ртом кислород, но получается как-то рвано и лишне. Где-то внутри мышцы сжимаются от сладостного томления. Чонгук подталкивает его, переворачивая на живот, и Тэхён пальцами впивается в бархатную обивку, оставляя полумесяцы на мягкой ткани, а коленки трутся о скользкое покрытие. Между ними тает воздух, гудение машин на трассе закладывает уши. Горячие поцелуи щекочут россыпи родинок на лопатках, тёплые пальцы скользят вдоль позвоночника, а у Кима под кожей, под переплетением синих вен, растекается приятная нега. Старший неторопливо проходит подушечками по пояснице, опускаясь чуть ниже, оттягивает персиковые шорты, прижимаясь своими губами к чужой шее и говорит прямо в ухо: — Просто закрой рот, — полушёпот вскрывает тишину хирургическими ножницами. Смазка холодит, и Ким кусает губы до трещащей мякоти на губах и рваной боли. Он ощущает, как расцветают микровселенные фиолетово-желтых синяков, а царапины на гладких бёдрах кровоточат завядшими бутонами роз. Чонгук проникает плавно, добавляя пальцы один за другим, и Тэхён утыкается румяным лицом в подлокотник, замирает, чувствуя, что сейчас завоет в голос, сильнее выпячивая зад, и судорожно выдыхает. Кончик чужого влажного языка рисует узоры на плече, собирая свою собственную Кассиопею из тёмных пятнышек на коже. Ким покорён и потерян; прикусывает ребро ладони до мяса, до металлического привкуса, что заполняет его рот густой жидкостью. Слышится лязг собачки, звон бляшки, и он громко стонет, когда шершавый язык касается стеночек ануса, а затем ощущает, плавное движение внутрь, заполняющие до самого основания. Замирает. Рука к руке — слишком близко. Они оба в свободном плавании в самом центре бермудского треугольника. Чонгук вплетает пальцы в волосы, сжимая их в кулаке, насаживает на свой член, медлит, заставляет желать больше, чуть ли не хныкать. Один лёгкий толчок перерастает в грубый, быстрый, и это именно то, в чём Чон так отчаянно нуждается. Он едва слышно чертыхается, кусает на загривке, прокалывая кожу зубами, и глотку Тэхёна рвёт полустон-полувскрик. Задыхается от чужого тепла, внутри растянутый, изнывающий. Тягучая привязанность сковывает внутренности. Мужчина шумно выдыхает через нос, стискивая до хруста костей бедра, вдалбливается резко, чуть откинув голову назад, и Ким насаживается самостоятельно под рычание, сильнее разводит ноги и благодарно скулит побитой псиной, когда чужие шершавые подушечки плавно скользят по его возбуждению. От происходящего кости выворачиваются наизнанку, и сердечная мышца наровит вырваться из грудного заточения. Чонгук кончает глубоко в его тело, толкаясь в последний раз под хлюпанье спермы, втягивает запах тэхёновой кожи, чуть прикусывает, оставляя небольшую отметину. Чувство, что словно разрывает изнутри, отдается ноющей болью в пояснице. Чон немного наваливается, но по-прежнему опирается на локти, загнанно дыша диким зверем. Воздух облизывает располосанные до красна царапины, а горячая кожа впитывает ледяное дыхание сквозняка. Темнота рассеивается, трескается, будто по кусочкам опадает. У Тэхёна в груди цветут тюльпаны вперемешку с гвоздиками, только вот под тугими рёбрами скручивается в морской узел, когда Чонгук поднимается, поправляет задравшуюся майку, застёгивая штаны. — Собирайся, — бубнит, приглаживая волосы ладонью, пропуская фаланги пальцев сквозь тёмные пряди. — Я тебя отвезу, — а сам Тэхён улыбается измученно, прикусывая дрожащую губу, чтобы не взвыть; не чувствует тепла, которое должно окутывать, накрывать волной Средиземного моря, исходить от любимого человека. На этой мысли Ким делает глубокий вдох и поднимает глаза. Он видит, как Чон шарит рукой в кармане, надеясь найти пачку паршивых, но дорогих сигарет. У него изящные пальцы, украшенные широкими кольцами, на выпирающей косточке небольшая татуировка с неясными в полумраке очертаниями и острыми линиями, очерчивающими легкие изгибы кисти. Тэхён сам поднимается на ватных ногах, идёт в раздевалку, натягивая свитер и штаны в классическом голубом оттенке с высокой посадкой и кожаным ремнём из последний коллекции. В зеркало не смотрит, знает, что в глазах лихорадочный блеск, а на коже играет нездоровый румянец, что кожа на шее пылает и покрывается красными пятнами. Тэхён неловко вытирает влажные ладони о бедра, торопливо натягивая куртку. От беспокойства его бросает в жар. В помещениях пусто и давно уже никого нет, лишь тишина и серые стены, безмолвно проводящие его небольшую фигуру. Ким спускается вниз максимально бесшумно, не вызывает лифт, быстро перебирает по лестнице, параллельно отправляя Чимину смс, что скоро вернётся домой (на мгновение мешкается, зажмуривается, сжимается весь, но все-таки оставляет так, как есть) и не стоит волноваться. На улице, где туман клубится меж зданий и ровно подстриженный газон собирает влагу, круглая луна поблёскивает на небе вычищенной монетой, Тэхён неловко переступает с ноги на ногу, осторожно осматривается, замечая мужчину, стоящего возле машины. У него стук ошалевшего сердца отбивается в ушах, руки в мгновение мёрзнут, каменеют. Чонгук выпускает в воздух густую струю дыма, окутавшую его лицо белёсой фатой, поворачивает голову в его сторону и вглядывается в смущенное лицо без единого изъяна, скрытого за остатками косметики и осколками невидимой маски, которую приходится носить на постоянной основе, а после бросает, туша носком ботинок. В машине они сидят в тишине, на зеркале заднего вида покачивается ароматическая елочка, забивая салон пряным ароматом ели и травы. Запах оказывается слишком резким, почти болезненным и неуместным вместе с горьким куревом и сладко пахнущим одеколоном. Чонгук находится в паре сантиметров от него, но Тэхёну одновременно слишком неловко и желанно, хочется скользнуть пальчиками по крепкому бедру, согреть и чувственно поцеловать, однако он смиренно молчит, переводит нервный взгляд на мелькающие многоэтажки за окном. Ночь оказывается беззвёздной, гладкой и без единого облака, растворившимся в чернильной темноте. Ким на ощупь находит его ладонь, вздрагивает от того, какая она обжигающе холодная, неправильно ледяная. В угольных глазах Чона тлеет пустота, а затем тэхёново короткое, практически жалобное: — Вы же позвоните? vii. Чонгук не звонит, не пишет, словно жалеет о том, что допустил между ними излишнюю близость, связь, которую трудно разорвать, но появляется неожиданно в конце недели и забирает сразу после съёмки без лишних вопросов совсем немного пьяный, с расплывающейся по лицу улыбкой и с гуляющим ветром в волосах. Бунтарский дух просыпается в Тэхёне совсем неожиданно, вместе с песней the neighbourhood в одном наушнике, и мужчина сильнее сжимает тёплую ладонь в его собственной. Даже замёрзшие пальцы оттаивают. Он не может вымолвить слова, бежит следом, как слепой за поводырём. Они уходят под крики и фырканье Чимина, недовольный голос Соры, когда дождь начинает барабанить по окнам, а небо напухает и темнеет от переполняющей его влаги. Тучи, словно кляксы на сером полотне небосвода, беспорядочно рассыпаны не совсем умелым художником. На ментальном уровне Ким понимает, что это всё неправильно, что одежда на нём дорогая и совсем не его, но Чон заразительно хохочет, хлюпая по лужам белыми кедами, откидывает голову назад, позволяя каплям стекать вниз по шее, проникать под куртку. Дома у него пусто и холодно. Как фото из рекламы. Длинный коридор в отделке серого и белого, плитка под ногами щиплет голые ступни, и тишина. Она вязкая, тягучая и такая лишняя повисает между ними непосильным грузом. Тэхён крошится на детали, замечая стопки журналов, фотоаппарат на столе и клетчатый пиджак на кресле-качалке. Ким узнает, что помимо строгих рубашек, он любит мешковатые и из плотной грубой ткани, обтягивающие штаны с рваными дырками и совсем заношенные высокие кеды с тёмными мелкими пятнышками на шнурках; что у него стёртые карандашом рёбра ладоней, сточенные карандаши и пара-тройка изрисованных блокнотов. И Чонгук говорит это, наверное, только потому, что не до конца понимает, что происходит. Он утыкается носом в макушку, немного трётся, прикрывая глаза, а сам Тэхён млеет, тонет в воронке из нежности и чувств, переполняющих его тело. Влажные ресницы немного подрагивают, когда мужчина прикусывает кожу на шее, оставляя набухающий бордовый бутон на фарфоровой коже. Его бог сплетает их пальцы, так легко, совсем слегка раскрывая губы и внимательно смотря в глаза. Физический и зрительный контакт — давно заученная идеальная формула, и у Кима лицо предательски заливается багровым румянцем. Патологическая зависимость, от которой не избавишься, сколько не выжигай. На подкорке сознания слышится звон бокалов и льющееся вино по упаковке, сладкое и красное, хорошей выдержки, чем-то по запаху напоминающее родной Париж. У Чонгука засохший фикус на широком подоконнике, полное отсутствие штор, и несуразным выцветшим пятном представляется красный пушистый ковёр на полу в гостиной. — Будешь? — спрашивает, и мелкая дробь выстреливает по телу Кима. Он неловко улыбается, обнажая зубы, кивает, но сам подходит ближе, трётся лбом о чужое плечо, едва ли не мурлычит, чувствуя, как тело под прикосновениями напрягается. От Чонгука пахнет крепким кофе и такими же сигаретами. Взгляд у него тёмный, пленяющий, затягивающий, топящий в бассейне с нефтью. — Ты красивый, змеёныш, — подаёт голос, то ли хрипит, то ли рычит — не разберёшь, толкается языком в щёку. Чем-то цепляет этот мальчишка, насаживает на гарпун. — Изящный маленький цветочек на веточке сакуры. Они смотрят друг на друга как бы сквозь, и в этой комнате не пахнет здравым смыслом. Время нещадно уплывает, движения становятся скомканными и неясными. Чонгук не отпускает. Прижимается ближе, ближе, забирается носом в жесткие волосы на затылке, вдыхая едва ощутимый аромат мёда, проводит большим пальцем по нижней губе, размазывая тинт по подбородку, с болезненной нежностью водя руками по очертаниям чужих ребер. От прикосновений хочется сойти с ума или упасть в обморок. Тэхён, кажется, окончательно кончается как личность, когда ему давят на плечи, заставляя опуститься на колени. Хорошие мальчики не закусывают губу, не раздвигают ноги пошире и не открывают побольше рот. Кости едва ли не ломаются под напором, и он сам прижимается щекой к его паху, вдыхает его запах. Секунда, тетива в тишине лопается. Склоняя голову, мужчина расстегивает ремень на брюках, и руки дрожат теперь у него самого — от нетерпения. Он улыбается чему-то своему и закрывает глаза. Тэхён, безусловно, хороший холст, хорошая фотография и картонная обложка, когда его рисованные губы не дрожат. Чонгук сжимает пальцы в его волосах, путается фалангами в них, притягивает, помогает заглатывать больше, а у самого мысли в голове путаются красными нитями. iix. В глаза бьет пробившийся сквозь задернутые шторы апельсиновый луч, и Чон хмурит брови, приподнимаясь на локтях. Простыни прилипают к телу, крепче стягивают ослабевшие конечности. Тэхён просыпается раньше, тянется в постели, смотря на размеренно дышащего в локоть Чонгука. Вьющиеся кончики волос падают на лоб, губы немного приоткрываются, и грудь монотонно поднимается-опускается вниз, и Ким едва удерживает себя, чтобы не обнять его крепко-крепко такого домашнего, родного. Он лишь оставляет бабочку-поцелуй на кончике прямого носа, гладит подушечками пальцев покатое плечо и кладет подбородок, потому что любит до дрожи в коленях и до слабости, расплывающейся по организму. Эта романтика, которая липнет глазурью к рукам, обволакивает со всех сторон и на аромат подобна сладкой сахарной вате из парка аттракционов, она окутывает с головой, захватывая в мир компьютерных иллюзий новеньких игр, появившихся под телевизором. На настенных часах восемь утра долгожданной пятницы, за окном ноябрь, и вторая волна осенних порывов ветра срывает листья с деревьев. И Тэхён чувствует себя дома. Как никогда раньше. На кухне он готовит яичницу, торопливо нарезает зелень, после переворачивая сосиски, заваривает крепкий чай с тремя ложками сахара в белоснежной кружке из набора. Кажется, Ким любит сильнее, чем дозволено людям, поэтому, когда Чонгук появляется на кухне, он целует его поначалу только губами, а затем, дотронувшись языком, улыбается и путается подушечками в волнах волос. На экране телевизора новости, в миске на полу холодное молоко и довольно урчащий кот в ногах. — Доброе утро, — шепчет Тэхён, подрагивает в слабых объятиях, слышит скрежет шестерёнок в голове, когда чужие пальцы аккуратно поглаживают внутреннюю сторону бедра, и судорожно выдыхает, когда чужая ладонь поднимается чуть выше, ощутимо сжимая пах в стянутых из шкафа спальных шортах. — Я тебе завтрак сделал, хён, — говорит, и нервы выдирают с корнем, когда Чонгук отходит, усаживаясь за стойку. — Не называй меня так, — делает глоток. Их напряженные взгляды сталкиваются, и где-то в космосе комета врезается в мёртвую планету. Стрелка настенных часов подползает к десяти, ветка дерева бьет в окно, и голос ведущего сменяется новеньким видеоклипом айдол-группы. — Сваливай, — говорит он чуть позже, а Тэхён слышит это словно из-под толщи воды. В какое-то мгновение кажется, что мир зависает, зацикливается на одном моменте. Сердце не пропускает несколько ударов, оно просто останавливается. — Но, — поломанным голосом начинает, а Чонгук изгибает бровь и после смеется, качая головой. — После всего. Вы, вы не можете. — Малыш, думаю, тебе, правда, пора, — повторяет, откидываясь на спинку высокого стула. Тэхён как никогда оказывается близок к тому, чтобы закричать, разрывая глотку, но только сильнее стискивает челюсти, чтобы не заплакать в голос, не сводит взгляда влажных миндальных глаз. Ким физически не может на него не смотреть. Чонгук медленно подходит в последний раз, надавливает кончиком ногтя на его губы, на деле невидимые пальцы смыкаются на горле, перекрывая доступ к жизненно необходимому газу. — Одевайся и уходи, Чимин будет волноваться, а он та ещё истеричка. Я вчера был немного не в себе, ты должен это понимать. Я не хочу себя связывать глупыми отношениями, — говорит Чон раздражённо, даже немного зло. — Я не встречаюсь с моделями, думаешь, я не знаю про вас? Все одинаковые, как на подбор, готовые раздвинуть ноги перед тем, у кого больше зеленых бумажек в кармане. Бросает, как недокуренную сигарету, и горький вкус тающего счастья дразнит рецепторы. Тэхёна будто сдавливают со всех сторон, с изумительной точностью надавливая на нужные болевые точки. Он опускает голову, стискивает зубами губы до гранатовых капелек, что лениво скатываются вниз по острому подбородку. Душат рыдания. Хрипло, надрывно, он прижимает ладонь ко рту, в душе смесь болотной тины и морского ила. Он сумасшедший, окончательно лишается последней горстки здравого смысла, шепча: — Пожалуйста, я же люблю вас. — Я не собираюсь с тобой нянчиться, — глупо режет словами вены, вилкой насаживая листья салата. Тэхён, наверное, живёт на другой радиостанции, раз не слышит. Внутри сворачивается желудок в отвратительный комок, а под грудь по ощущениям всаживают катану, поворачивая по несколько раз в обе стороны. Он сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в плоть ладоней. Ему страшно и безнадежно стыдно. Босые ступни кусает холод, и Ким поднимается, а слабость подкашивает колени, когда чужой (родной) бог отдаёт ему смятую одежду, и на рубашке виднеются белесые капли и почти разорванный шов. За панорамным окном виднеется лишь согнутая шея фонарного столба, потонувшая в дожде дорога и несколько автомобилей, затянутых дымкой. Тэхён торопливо растирает горящие прикосновения по-детски тыльными сторонами ладоней, громко всхлипывает, утыкаясь лбом в каменную стенку. Сердце готово остановиться от переизбытка чувств, не выдержав напора. Каждую мышцу прошибает двухсотвольтным разрядом. Чонгук стоит, подпирая дверь, ничего не говорит, просто наблюдает. Комната промерзает, внутри тоже, и Ким не может распахнуть глаза. Слёзы противно застывают, и начинает стягиваться кожа щек. На зубах буквально что-то скрипит, отдаёт человеческой болью. Выворачивает, разрывая сухожилия глухим треском. Ободранные коленки, спутанные волосы и стёртый розовый блеск — порченная слива, корм для червей. Пространство под веками поглощают искры бенгальских огней. В тот момент в грудной клетке что-то щёлкает, не выдержав напряжения. У него губы дрожат, потрясывается челюсть, и схватиться ему не за что, ведь одиночество Тэхёна может понять только Тэхён. ix. Он плохо помнит, как добирается до дома, и вообще рад, что жив. Тэхён отчаянно пытается прятать произошедшее в глянцевой лжи и под слоем пыли забвения. У него на неделе очередной показ, фотосъёмка и таблетки, которые должны действовать сразу, но начинают только через двадцать минут, когда состояние приближается к отметке особой критичности. У Джина во взгляде напротив непонимание, интерес, смешанный с испугом, у Тэхёна же этой ночью заплаканные глаза, размытые звёздной пылью слёзы на румяных щеках и разорванные воздушные блузки, по которым Ким с особым садизмом мажет ножницами, разрисовывает чёрной подводкой, желая поскорее избавиться от этого искусственного блаженства в своем образе. Ещё немного, но по-прежнему недостаточно. «Медленно умирающая красота» — назовёт это очередной фотограф, восторженно вздохнет дизайнер, натягивая на него жесткую выстиранную ткань одежд. Тэхёна достаёт происходящий цирк уродцев и этот глупый абсурд, творящийся с его жизнью. Его за спиной шлюхой называют, и в голове будто поселяется кто-то надоедливый и чересчур злобный: крошечный дьявол, дырявящий мозги своим «заслужила, маленькая дрянь». Тэхён на самом деле устаёт от этого дерьма. С осознанием этого легче. Иоко застаёт его в ванной в пятницу вечером с практически вскрытыми венами и окровавленной одеждой, мягко поглаживает по голове, обрабатывая рваные раны и наклеивая широкие пластыри на оба запястья. Они всего лишь два ребенка, оказавшихся в полном дерьме. Это ничего не меняет. Ким ничего не находит ответить на обращённый на него пытливый взгляд кроме как: — Tout va bien*, — говорит он на французском, стирая ладонью накатившие слезы, а сжатая в груди пружина не расправляется. — Всё просто замечательно. Иоко отводит взгляд и с шумом выпускает воздух из лёгких, усаживаясь в незаполненную ванну. Она молчит, видя, как в Тэхёне взрывается целая вселенная, разлетаясь на миллионы атомов; солнечное затмение, и на коже все еще ощущаются фантомные отголоски касания длинных аккуратных пальцев. В худой грудной клетке сердце отбивает глухо и монотонно. У него не получается покончить с этой нездоровой любовью (зависимостью). — Прекращай, — безэмоционально перебивает японка, доставая из карманов широких штанов пачку красных. — Будешь? В ней последняя сигарета, и взгляд зависает над прямоугольной полосочкой «курение убивает». Он поднимает взгляд, подрагивая ресницами, мокрыми, как иголки хвои. Волосы растрёпаны, дыхание хриплое. Уставший и разбитый, в буквальном смысле. — И нам ещё предстоит пролить немало слёз, но и это пройдёт, — усмехается, закуривая, а после протягивает ему неторопливо тлеющую сигарету. — Это цена, которую мы платим, когда дело касается любви*, — аккуратно дотрагивается кончиками пальцев до крови стёртых костяшек рук. Тэхён неуверенно принимает, трогает губами фильтр на пробу, а после обхватывает зубами, делая первую затяжку. Осторожно, словно боясь сломать, действует по инстинктам, идя на поводу у собственного детского любопытства, делает первый вдох, и от затяжки лёгкие, кажется, разбухают, и сизый дым забивает горло колючими опилками. Он сипло выталкивает воздух, дышит через полуоткрытый рот. Ему плохо и хорошо одновременно, он теряется в неопределенности своего состояния. Спёртый воздух пеленой застилает глаза, острый запах никотина ударяет в нос. Тэхён видит, как смещается линия пространства, становится едва уловимой и подрагивающей, как гитарная струна. Иоко хмыкает, наматывая локон коротких волос на палец, и откидывает голову чуть назад, опираясь затылком на плитку, а Ким довольно выдыхает, зажмуривает глаза до чёрных колющих точек. x. Темнота давит на общие ощущения в пространстве. Тэхён неловко перебирает ногами в натирающих туфлях, торопится облизать губы, измазанные в ультрафиолете. Музыка бьёт по ушам, а яркие вспышки слепят, заставляют его часто моргать, ловя под веками свет от пыльных софитов, но упорно пробиваясь сквозь толпу кислотных людей. Помещение искрится ядовито-синим, и от напряжения, кажется, потрескивает воздух ноябрьскими грозами, становится густым и осязаемым, касаясь покатых плеч, скрытых под пиджаком. Ким чувствует движение электричества в подушечках пальцев, и мысли сбиваются, сминаются одна за другой. Кожа на обнаженных запястьях кажется прозрачной, отливает розоватыми прожилками. Очередной вечер перерастет в вечеринку в одном из лучших клубов города, там, где дозволено всё и каждому. Он замечает изящную кореянку, с которой работал на последней съемке, и она податливо льнёт к чужому телу, бродит руками по складкам одежд, поглядывает одурманенными глазам, закусывая красную губу. Чонгук чувствует, что он смотрит, поднимает взгляд, а Тэхёна ведёт. Ведёт от припухших губ, от строго застёгнутой рубашки и закатанных рукавов, оголяющих крепкие предплечья с вьющимися венами. Ким чувствует пустоту внутри себя и готов практически рыдать, не знает, куда себя деть. Проигрыш по всем фронтам, когда они сталкиваются губами, и мужчина целуется грубо, изредка чередуя с затопляющей нежностью. На мгновение отстраняется, позволяя ниточке слюны протянуться меж губами, преодолевая желанием отодрать прямо здесь и сейчас. У него в голове картинки никак не хотят складываться в один пазл. Вкус алкоголя, оседающий на его языке, пьянит, туманит разум. Его бог на этот раз аккуратен и нетороплив, углубляет поцелуй, касаясь кончиком языка нёба, слизывает собственный вкус, прижимая к себе за тонкую талию. Руки скользят подушечками по рубашке, по гладкой ткани, выдёргивая её из штанов. Один глубокий вдох и такой же глубокий выдох, ощущение, будто грудную клетку рвут на части. Поверх старых засосов ставит свои же, сжимая кожу зубами до ярких фейерверков красных отметин, а Тэхён скулит, трётся бёдрами о чужой пах, вызывая табун мурашек по всему телу, не выдерживает того, что чувствует каждый сантиметр. Внутри плещется тёплое средиземное море, и Ким, правда, готов тонуть в нём снова и снова. — Смотри на меня, змея, — шепчет он. — Не называйте меня так, — говорит тихо, слова тонут в волнах джаза, и Чонгук выгибает бровь в ответ, делая вид, что не понимает, о чём идёт речь. — Не надо. Голос дрожит, плечи сутулятся. Между разговором с Чонгуком, после которого от сердца осталась только стружка металла, прошло не так много времени, и когда руки сильнее сжимаются на бёдрах тягуче-медленно, давят на выпирающие тазобедренные косточки, то болезненный страх пробирается под кожу. Тэхён встречается с двумя тёмными могильными ямами, в которые бросают заживо. Чон кривится, кажется, что плюнет ему в лицо, а Тэхёна ломает, так сильно, что ещё немного и задохнётся. У Кима ладони мгновенно запотевают, в голове туман клубится, и глаза застилает полупрозрачной вуалью. Всё слишком быстро, скомкано и без каких-либо указаний и правил. — Только одному мне решать, — проговаривает по слогам, наклоняясь, опаляя чувствительную мочку уха горячим дыханием. — Что и как говорить, — в его голосе слышится самая настоящая лукавая улыбка; он оттягивает несильно пшеничные волосы назад. — Маленькая змейка-искусительница, — цепляется крючками пальцев за чужой подбородок, приподнимает, стискивая чужие челюсти в хватке. — Я шлюха, да? — его прошибает, окатывает водой со льдом, дуреет от этого, отворачивая голову немного вбок. — Не хотел бы я так думать, — выдыхает Чонгук, гладит по спине, перебирая округлые позвонки, подбираясь почти к шее. Целует пухлые припухшие губы. Тэхён окончательно теряет связь с миром. В груди битое стекло ноет, врезается шипами в сердце. Его бог только фыркает, отстраняясь, а Ким задыхается, ищет слепым котёнком тёплое тело. — Найду на сегодня другую дырку, слишком много с тобой мороки. Цепляется за широкие плечи дрожащими пальцами и губами к поцелую тянется. — Почему вы снова меня бросаете, — хныкает, утирая ладонями не прошенные слёзы, идёт за ним на неустойчивых ногах, ощущая, как колени прогибаются, ломаются, крошатся под натиском черноты и неоновых вывесок. — Пожалуйста, не уходите, Чонгук, подождите. В ответ раздаются сотни голосов и пьяный смех. Фигура мужчины лениво плывёт впереди, теряется среди безликих силуэтов, украшенных ультрафиолетом, только его тяжелый взгляд оседает на худых плечах. Так нельзя. С ним так нельзя. Захлестывающее чувство рабского покорства сбивает, слепит. Расстановка ролей очевидна. Боги, кажется, действительно не чувствуют. Безнадёжная красота, несущая с собой долгую и мучительную смерть. Тэхён путается в собственных мыслях, повисая марионеткой в лапах судьбы. И это как самая настоящая пощечина. Ким выходит на улицу, когда кислорода в лёгких совсем не хватает, вино больше не действует, и всепоглощающая ненависть затягивает петлю на его шее. Ему бы захлебнуться в красном цвете, который окрашивает помещение после ухода. Тэхёну хочется переломать собственный позвоночник, пережать глотку до помутнения сознания, разбить череп о каменную кладку здания, поэтому он сильнее сжимает челюсти до зубного скрежета, до натянутых клубков нервов. Зажигалка постоянно выскальзывает из дрожащих рук, сигарета трясётся и наровит окончательно сломаться, а Сокджин становится позади, молчит. Тэхён присаживается на землю, пачкая подаренные штаны от gucci в пыли и совсем немного в грязи. Он тянет улыбку, приподнимая уголки, пытаясь скрыть то непонятное чувство, раздирающее его, но Джин громко хмыкает, делая глоток из бокала, окраплённого сухим полусладким. Тэхён упорно пытается дышать ровно и безразлично, не хочет спрашивать, в порядке ли он, потому что, конечно же нет, но молчание загоняет в клетку. — Как ты? — Чёртова королева драмы, — Сокджин пытается быть твёрдым, выговаривая каждое слово, но язык заплетается, и на дне его глаз, скрытых под пластмассой линз-стёклышек, плещется раздражение вперемешку с жалостью, которая отравляет, действует как кислота, разъедая. — Маленький несчастный Тэхён. Ким на мгновение теряется, смотрит на белый порошок в полупрозрачных пакетиках. Шестерёнки в голове работают, как заведённый механизм. — Что это? — Ответ на твои молитвы, — начинает устало, присаживаясь рядом, трет уставшие глаза ладонями. — Поверь, станет лучше. Жизнь — игра, злая шутка, и это то, что происходит, пока ты существуешь на этом свете, и ты имеешь полное право расслабиться и получать от неё удовольствие. И Тэхён пробует, вдыхая кокаин, застилающий сознание поволокой. Он забивается в нос, и по телу негой растекается эйфория. Вспышка на мгновение ослепляет глаза, и под веками расплывается неясное очертание луны и высоких горбатых фонарей. Инстинкт самосохранения пытается отрезвить. С неохотой отстраняется, облизывая влажные губы. Сердце в ускоренном режиме гоняет красную жижу по венам, минуты утекают меж пальцы словно в замедленной съемке. С таким сердцебиением не живут. Кровь превращается в раскалённую лаву, тягуче толкается во венам, в голове пустеет, набиваясь липкой сладкой ватой. Сознание уплывает, но он упорно старается не отключиться. Глаза блестят, как у ребёнка, впервые побывавшего в парке аттракционов. Сейчас он один на один с целой вселенной, со своим богом, плавящимся среди толпы в коробке здания. Тэхён откидывается спиной на грязные ступеньки, и холодный ветер обжигает ладонями распаленную кожу, грудь быстро вздымается. Вечером его выворачивает от того, что кроме порошка и спирта в организме ничего нет. Тэхён оседает на плитку, и отчего-то в помещении пахнет гнилью и кровью. xi. Он осторожно вырезает фотографии из очередного журнала, вклеивает их в тетрадь, разглаживая так, чтобы без трещин на тонкой бумаге. В окно льется серый утренний свет, а у Чонгука по статье новая девушка. Длинноногая модель с голливудской улыбкой, курчавыми светлыми волосами на голове. Девочка-солнце из такой же сияющей Калифорнии, большими глазами в обрамлении чёрных пушистых ресниц, и кожа у неё такая же тёплая, поцелованная лучами и с крапинками тёмных веснушек на плечах и груди. Тэхён смотрит на своего персонального бога. Ненавязчиво, самыми кончиками касается невесомо точённого профиля, но одёргивает, закрывая своеобразный блокнот. Минута перетекает в пять, и он прячет испуганного мальчика в нижнем ящике своего небольшого комода. Засохшая корочка лопается, кровь стекает с аккуратных губ. Тэхён умирает, натягивая безмерный свитер, у него на ресницах, на самых их кончиках, слёзы подрагивают. Внутри ничего не проходит и не заживает, что-то щёлкает от недостатка тепла в стенах. Обезболивающее не помогает, снотворное тоже, голос матери на том конце трубки не успокаивает, а заставляет Тэхёна жаться ближе к стене, кутаться в одеяле, пытаясь побороть щупальца накатывающей волной апатии. В полупустой чашке с чаем плавает долька лимона, и запах ромашки окончательно перебивается сигаретным. — Да, — выдыхает и обнимает губами тонкий фильтр. Он тушит полускуренную о подоконник, никотин притупляет боль от лезвия — Я тоже люблю тебя, мама. Нет, ты чего, я совсем не грустный, — шмыгает носом, и запах, кажется, ощупывает каждую клетку внутри, проникает в лёгкие, тщетно пытаясь найти сердце. xii. Во вторник у него четыре потерянных килограмма, замазанные синяки под глазами и перевязанные костяшки. Чимин кричит, срывает горло, хватает за запястья и даже заносит руку для удара, но в какой-то момент останавливается, громко хлопает дверью, и где-то на уровне сознания слышится хруст разбившегося доверия. У Тэхёна перед глазами мутное стекло, и он делает вид, что слушает, делает ровно до того момента, пока слой крема не наносят на лицо и впалые щёки пудрят персиковыми румянами. — Ты точно в порядке? — спрашивает Сора, отходя на полшага назад, осматривая образ целиком. — В полном, — ловит вопросительный взгляд и поджимает губы, хрипит сорванным голосом, а в глотке образуется выжженная пустыня. — Не волнуйся. На съёмочной площадке они стоят на мраморной лестнице в строгих костюмах, сидящих на телах плотно и без единой складочки. Обычный щелчок камеры равняется взрыву ядерной бомбы, разносящим вокруг себя всё в щепки на долгие несколько километров. Картинка перед глазами складывается неровно, и от этого ещё хуже. Тэхён проглатывает сухой комок в горле, жмурится, поднимая подбородок выше. Его штормит по десятибалльной, а свет нещадно лупит по сетчатке. В помещение отопление работает на всю, и жар от батарей окутывает тело пуховым одеялом. Хочется поскорее стянуть с себя колющие шмотки, растянуть галстук-удавку, завалиться на кровать и лежать до тех пор, пока в голове окончательно не опустеет. Их просят показывать страсть, смешанную с холодной отстранённостью, а у него получается лишь сдерживать рвотные позывы и кривить губы практически в оскале. На тэхёново плечо аккуратно ложится ладонь, заставляя дернуться от неожиданности, вырвать почву из-под ног. Кругом тишина, переливы высоких люстр и обедающий стафф по другую сторону окна. На улице давно сумерки, сверкают огни. — Ты под кайфом? — спрашивает Сокджин, смотрит пристально, не разрывая линии взгляда, на что Ким поджимает губы и равнодушно ведёт плечами. У них пять лет разницы в возрасте и около десяти сантиметров в росте. — Посмотри на меня. — Отвали, — шипит в ответ. — Блять, да ты накаченный, — сильнее сжимает пальцы на плечах, встряхивает. Реальность начинает смазываться. — Ты вообще видел себя в зеркало? Ты похож на ходячий труп, — лёгкий удар по щеке, ощущение сбитого дыхания на коже. — Тэхён, ты на работе, здесь такое вытворять нельзя. — Нельзя, Сокджин, нельзя так брать и вмешиваться в чужую жизнь, — едва не срывает голос, отдёргивает плечо, делая шаг назад, но в момент шумно вздыхает, на секунду опуская взгляд, и тут же клянется себе так больше не делать. — Прости, — он просто чертовски, чертовски устал. — Ты чувствуешь? — Что? — Что-нибудь, — пальцы сами собой сжимаются в кулаки, Тэхён не находит слов, чтобы описать, что происходит. — Чувствуешь вообще хоть что-то? Три убитые секунды падают между ними. Гвоздики в его душе рассыпаются на миллионы лепестков, забивая дыхательные пути. Иллюзия, сотканная из ажурной плотной паутины, рвётся, в голове словно мантра: — Ничерта, — снова погружается в нирвану, пытается нащупать в себе это чувство неправильности от сказанного. Руки безвольно падают вдоль тела, и влага собирается в уголках глаз. Никаких эмоций. Совершенно никаких. Словно Тэхён на самом деле мертв, и он никак не может перестать думать о Чонгуке хотя бы на минуту. xiii. Декабрь в Сеуле холодный. Он шагает по городу, разнося снежные хлопья и пряча тусклый кружок солнца за пасмурной дымкой. На окнах мороз рисует мудрёные узоры, тающие ближе к полудню, под подошвой скользит, в душе что-то тоже, когда Ким замечает знакомую фигуру у самых дверей. Чонгук греет руки друг о друга, кутается в чёрное пальто, поправляет сползшую такого же оттенка шапку с покрасневших ушей, смотрит ни то в бок, ни то под ноги, а в Тэхёне впервые за долгое время растёт какая-то маниакальная нежность с геометрической прогрессией. Сама бесконечность плывет по венам, заставляя тихонько простонать, когда Чонгук целует края его разбитых губ, пропускает сквозь пальцы волосы цвета спелой пшеницы, прижимая Тэхёна чуть ближе. Медленно, размеренно, восхитительно прекрасно прикусывает нижнюю, оттягивает, жуёт, пробуя на вкус. Ким пытается не замечать спрятанных в омуте расширенных зрачков чертей, сам нерешительно распахивает глаза только несколько бесконечностей спустя, заметно мнется, чувствуя, как пропадают желанные руки. Чонгук, наверное, подходит для него идеально так же, как Джульетта для Ромео, Роза для Джека и Хейзел для Огастуса. — Ну вот, — шепчет он на ухо мальчику, улыбаясь левым уголком губ, щурит глаза, заправляя прядь волос. — Дольше ломался. Чонгук красивый, у него острые скулы, тонкая оправа очков и морщинка между бровей, а у Тэхёна перед глазами мыльные пузыри, он помнит, что запил таблетки минералкой, превысив суточную дозу почти в два раза, за вспышкой в черепе идёт следующая, от чего лёгкое онемение образуется в конечностях и головокружение не даёт спокойно вздохнуть. Внутри все отчаянно крошится, потому что от прикосновений на психологическом уровне больно и приятно. На морозе глаза влажно блестят, Чон аккуратно (на грани с нежностью) убирает с его лица длинные пряди. С каждым прикосновением со дна поднимается вся грязь, она повисает в воздухе и отчего-то становится трудно дышать. Во рту все начинает горчить, когда мужчина касается его губ, и тошнота подкатывает к горлу, душит. Он закрывает глаза и чувствует, как тяжелеют веки. — К тебе или ко мне? — спрашивает Чонгук. — К тебе. xiv. Заходящее солнце куском карабкается по горизонту, цепляется за рекламные баннеры, застревает под крышами домов. В воздухе пахнет скисшим молоком, остатками еды и грязными носками. У Тэхёна, кажется, по венам вместе с кровью течёт снег*. Он вдыхает порошок, откидываясь на стену. Полное ощущение безысходности влезает в уши, заползает в рот. Иока бледная и исхудалая, с пробивающимися сквозь тонкую футболку лопатками и бугорками позвонков, стоит напротив зеркала, обхватив с силой раковину. Телефон в кармане вибрирует, но Ким лишь морщится, наугад тыкая ноготками по сенсорному экрану. Хочется громко послать их нахуй. — Может уже ответишь? — дышит неровно, перебирая серебряное кольцо в руках. — Раздражает, он рано или поздно припрётся в эту каморку, — облизывает потрескавшиеся губы, присаживаясь рядом. — Тяжело быть педиком? — протягивает косяк и спички. У неё дрожат руки, но это мелочь. Разорванный наполовину журнал, подожжённый и тлеющий с одной стороны, и его собственный бог, который в очередной раз топчет, не замечая под подошвой своих фирменных кроссовок. Очередной раз вышвыривает из своей жизни, гонит, как бродячую собаку. Мальчик для битья, для своих изощрённых забав, но Тэхён, правда, и не против, ему совсем капельку тепла, ласки и горячих рук. «Развлечение для зажравшегося ублюдка» — говорит Иоко. Ким с неохотой соглашается. Ему подходит. — Тяжело быть человеком, — у него по ощущениям в горле битое стекло, и он с очаровательной детской наивностью лохматит мокрую чёлку. Поджигает, и запах травки проникает под кожу, вплетается в волосы, впивается в клетки организма. С трудом дышит ртом от накатившего шторма. Ощущение удара о самое дно и осознание того, что дальше падать просто некуда, немного успокаивает, но своя же морда на первых страницах vogue вызывает приступ, тошноту, так же, как и широкая улыбка и знакомый пиджак в коричневую клетку. Умереть, подавившись собственной блевотиной, слишком слабо для того как он. — Это точно. Комната плывёт перед глазами, стены теряют ясный контур, сдвигаясь куда-то влево. Исчезают границы, да и сам он, кажется, исчезнет. Всё сотрётся. В горле разгорячённый свинец, в лёгких по паре графитовых бомб. Иоко затягивается, и они оба погружаются в грязный полумрак ванной. В коридоре слышится топот, голоса остальных девчонок, ручка пару раз дёргается, но та не поддаётся, и сам Тэхён поворачивает шею, преодолевая тугое сопротивление мышц. Самокрутка потрескивает, зажатая между пальцев. Ему, правда, не больно, ему всё равно. Дверь хлопает, удар по мозгам, и Чимин смотрит в ответ с каким-то отчаянием. Вздох сгорает где-то в горле. Под веками скопление чёрного и белого. — Твою мать, — выпаливает Пак, почти сжимает его судьбоносную линию на узкой ладони. Бьёт по щекам, отрезвляет, но всё, что могло случиться, уже случилось, причём пару тройку часов назад. Ким часто моргает, когда в глазах становится совсем сухо. — Ты меня слышишь? Вызывайте врача, срочно. Шумно. Голоса и шаги. Знакомый тембр пробивает уши дробью. Пространство дробится квадратами, в нём дымно — накурено. Тэхён нащупывает во рту немного влаги, проталкивает её внутрь языком. Глаза слепит, и он поддаётся вперёд, тянется руками мотыльком, заворожённый свечением. Его можно коснуться пальцами и провалиться в липкое небытие. Он чувствует только сбитый стук сердца Чимина, едва ощутимый запах его одеколона, почти сбитый травой и пеплом. Окончательно теряется: существует ли он вообще? Вселенная под ладонями жжётся и искрится, и аспидный мрак вместо лиц и красок. Тик-так, предупреждают часы на запястье. Тэхён тонет в звёздном океане, плавает, разбиваясь вдребезги, где звезды не светят. Уложите его в землю и дайте поспать со звездами. Можете назвать это похоронами. xv. Тэхён восстанавливается на удивление быстро, организм молодой, справляется, выводя дрянь и проводя масштабное очищение с помощью медицинских препаратов. Внутри он стерильный, чистый, вылизанный по самое не хочу. Приступы кашля его больше не душат, и он не захлёбывается желудочным соком с привкусом крови, который оседает на корне языка. Встать нет сил, скатиться тоже, в глазах рябит от контраста белых стен, но Ким идёт на неустойчивых ногах, и на выходе из больницы Пак говорит это не шепотом, но и не громко, и всё же от его слов Тэхён складывается вдвое, хочет исчезнуть и раствориться атомом: — Если ещё раз такое повторится, то можешь попрощаться со всем, что имеешь, — и Ким отворачивается, пожимает плечами и опускает взгляд. Его отправляют домой ближе к концу января, и он снова глотает таблетки, когда Чимин выпускает его из своего поля зрения. Они живут бок о бок несколько недель, и между ними каждый раз вынужденная ничья: нет разговоров, взглядов, лишь сухие кивки и новый график на почте. Не спрашивает, всё ли в порядке, потому что видит, и из-за этого слишком много звенящей тишины, от которой виски сдавливает и голова кружится. Тэхён срывает со стены вырезки с любимым именем, мнёт в бумажные комки, но так и не решается выбросить. С таким треском рвутся все внутренние ремешки самообладания. Поправляет волосы и грызет нижнюю губу, смотрит на себя в зеркало и видит отсутствие блеска. Такую пустоту и ненавидят, и желают. В календаре на неделе отмечаются красным фломастером только три числа: два из которых простая съёмка для рекламы, одна для обложки журнала в бархатных костюмах на однотонном фоне. На него цепляют широкий ошейник, гладкий чокер из мягкой ткани с небольшим камушком в центре. Уголки губ фотографа дергаются, но Тэхён не видит — замечает лишь оскал зверя. Чонгук смотрит на него только сквозь объектив и будто знает, что в его рюкзаке есть заначка в виде цветных кружочков, немного порошка, оставшегося ещё с прошлого раза. Атмосферная плотность в помещении сравнивается с Венерой. Тело, скрытое рубашкой, покрывается мелкими мурашками, позвоночник наливается тяжелым металлом, и Тэхён мягко покачивается и медленно поворачивает шею, лицом к лицу. Оленьи глаза смотрят внимательно, пытаясь просчитать очередной ход своего бога в этой игре. Ким не пытается собрать себя из ничего, куря в перерыве на улице. Дышать не получается, ему поскорее хочется снюхать дорожку или воткнуть иглу в вену от хаоса в голове и подкашивающихся коленей. Поскорее хочется вычеркнуть себя из реальности. Баланс потерян и, наверное, никогда не будет восстановлен. У него в носу сухо, в горле тоже. Тэхён перебирает в руках уже помятую сигарету и листает ленту новостей, и про него всего лишь пару статей, в которых все ссылаются на эмоциональный срыв или физическое истощение, но знают, смотрят, выжигают взглядами, и внутри от этого пожаром горит что-то, пеплом расходится по сосудам. Сокджин непривычно молчаливый и отстраненный, он стоит поодаль, сжимая в руках пластмассовый стаканчик с кофе. Зима липнет к лицу снежинками, морозит щёки, и Тэхён зябко передергивает плечами, протягивая ладонь вверх, навстречу снежинкам, тающим на теплой коже. Он чувствует, как мурашки бегут по телу, докуривает на автомате, а мысли изнутри прожигают, едят с потрохами. Сора поправляет макияж, подводит глаза повторно, и на камере он льнёт к высокому брюнету, цепляется пальцами в многочисленных кольцах, едва ощутимо касается губами широкой оголённой шеи. Розовые шорты жмут, рубашка висит и давит в горле. Блики белого света софитов плещут на отросших корнях, в радужке медовых глаз, на коже — цвет которой впервые за долгое время кофе с молоком. Ким пальцами руки нежно касается собственного уголка губ в напущенной задумчивости, и вспышка слепит на мгновение, посылая чёрные мушки в сознание. Тэхён, наверное, сходит с ума: от внимательного прищура, от пальцев, которые обхватили объектив, от того, как Чонгук кривит губы, поправляя очки на переносице. Нездоровая зависимость не затягивается, а наоборот разрастается, походит на гниющую рану, которую не успели вовремя обработать. Тэхёна мутит, но взгляд он оторвать не может. Когда всё заканчивается, в студии гаснет свет, и Ким торопливо переодевается, поскорее сменяет рубашку на майку, короткие тряпки на широкие джинсы. Он впивается взглядом в россыпь родинок на тыльной стороне ладони, пытается удержать себя от навязчивого желания сорваться, позволить себе очередную за сегодня слабость, но дёргается загнанным оленем, чувствуя, как прохладная рука проникает под тонкую ткань. Слёзы морозятся в уголках. В нос бьёт запах свежезаваренного зеленого чая, совсем немного сигарет и пьянящий мужской аромат одеколона. Чонгук целует проколотую мочку, прижимая за талию всхлипывающего мальчика к себе. Так нельзя. После всего. Нельзя. Космический холод разливается по телу неторопливо, проникая в каждый потаённый уголок. Он так невыносимо близко, Ким замирает, не зная, что дальше. Тэхён впервые за долгое время чувствует себя настолько грязным. — Мне больно из-за вас, — и пару секунд спустя, подумав, все-таки добавляет. — Отпустите. Они стоят на белом фоне, полыхающем в сумерках. Кислотное зимнее небо разрывается в закате, мешаясь рыженой и морской синевой, разбивая корабли облаков, прорезающейся луной. Острые пальцы на ягодицах, а хриплый наждачный смех рассекает тишину. Тэхён закусывает дрожащие губы, съедая слой гигиенической помады, пытается выпутаться из чужих рук, сковывающих его тело железными оковами. Глаза у Чонгука в полутьме непонятного оттенка: то ли угольно-чёрные, то ли с крапинками необработанного золота в самой радужке. Ким молчит неуверенно, боязливо, а мужчина ведёт подушечками по точенной линии подбородка, чуть нажимает на скулы, заставляя мальчишку доверительно приоткрыть рот. Им друг от друга давно пора избавиться, вырезать, как злокачественную опухоль на ранней стадии, но положение только усугубляется, потому что сильнее мятных сигарет, порошка в пакетах и свертка с марихуаной Тэхён любит Чонгука. — Успокойся, — он с каждым словом все тише говорит, приближаясь к тэхёновым губам. — Ты чего начинаешь, знаешь же, что я не люблю проблемных, — большим пальцем оглаживает губы, щеки, брови, подведенные карандашом, а Киму и остаётся, что замереть перетянутой струной. Его тонкая броня оказывается настолько хрупкой, что превращается в песок. Чонгук вновь тянется к нему, пробегаясь от острой ключицы к розовеющим щекам, прикусывая и целуя, оставляя слабые следы. Влажно и пошло, что коленки подкашиваются. Мужчина подталкивает к стене, переворачивает, прижимая грудью к холодному бетону, а Тэхён торопливо растирает потёкшую подводку. Он до крови прокусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не заплакать. — Ну, ну, не надо хныкать, змея, — выдыхает, проходясь по каждому сантиметру песочной кожи, будто пытаясь запомнить, высечь в сознании каждую малейшую деталь. Змеи хитрые, скользкие, они выворачиваются и изворачиваются в чужих руках, плюются ядом, Тэхён же совсем не змея, он льнёт, чуть откидывая голову, к шершавой ладони. Маленький, глупый, совершенно бесполезный не то олень, не то щенок. Чонгук прижимается крепко-крепко, стирая невидимые границы, имитируя толчки, вжимается пахом в чужие ягодицы, руками душу кромсает, истязает душу и кожу, мажет носом по щеке и почти в самые губы выдыхает: «поехали ко мне». Бархатные стоны, блестящие глаза, подсохшие кровавые дыры в груди расходятся, обрывая хирургические нити, гибкое податливое тело под разгоряченными руками и рассыпанные таблетки по светлому дереву пола. На утро Тэхён проснётся взлохмаченным котёнком, но не наденет рубашку Чонгука, не приготовит завтрак и не заварит зелёный чай с одной ложкой сахара, а лишь тихо уйдёт, прикоснувшись к солнцу, чуть пошатываясь от разъедающего полость рта колеса под языком. Сердце неприятно колет, будто пропускает пару ударов и становится так удушающе пусто. Это как защитный механизм, только работает он вхолостую. Со значительным опозданием. На улице вновь становится противно, и Тэхён не понимает, как он вообще ещё стоит на ногах. Иней хрустит, а он сжимает сигарету между указательным и средним пальцами, делает затяжку и выдыхает облачко дыма. Рот наполняется вязкой слюной. Следующая мысль бьет по голове так, будто он где-то не здесь, а под толщей воды, где все происходит в замедленной съемке и все звуки какие-то отстраненные, странные. Он ощущает себя полумёртвой мидией, закупоренной в пространстве. Что-то невидимое затягивает гортань удавкой, а шум автомагистральных путей отчего-то закладывает уши. Ким выдыхает, поставляя горящее лицо холодным поцелуям мороза. Думает почти семь минут, и с точностью в несколько секунд он понимает, что конец неизбежен. Тэхён театрально округляет рот, когда видит, что на него несется машина, но глаза остаются неизменными — эти дикие, больные глаза, в которых плещется ртутное море и падают сахарные небоскрёбы. Когда его сбивает автомобиль, безбожно ломая кости и отпечатывая податливое мальчишеское тело на асфальте, у него мышцы под кожей перегибаются друг через друга, а Тэхён думает только о том, что больше не чувствует холода.