Всему приходит конец

Когда в комнате раздался шорох, Мефодий не удивился. Он знал, что у него сегодня будут гости, да и за всю свою долгую, долгую жизнь он уже отвык удивляться. Не удивился он и тогда, когда увидел на подоконнике девушку, которой там не могло быть — ведь его квартира была на последнем этаже. Что стражам света до презренной физики? И даже то, что девушка, казалось, почти не изменилась с их последней встречи, тоже не заставило его округлить глаза. Единственное, что было для него неожиданностью — Дафна всё-таки повзрослела. Чуть-чуть, выглядела она теперь на двадцать. А в остальном её хвосты вздымались всё в той же «экстремальной укладке номер 4», за спиной был шевелящийся и шипящий рюкзак, и даже в губе золотилось колечко, с которым она когда-то пришла в резиденцию мрака. Когда-то, когда тело ещё не совсем отказало Мефодию, когда он мог ещё ходить сам, и даже в те времена, когда ему ещё даже не требовалась трость, он проклинал их — детей Эдема по оба фронта, бессмертных, не знающих ни увядания, ни немощи. Сейчас, когда силы покинули его, он смирился и смог взглянуть на долгожданную гостью без ненависти... и без восторга. Она понимающе кивнула, встретив этот взгляд, и уже было подошла, но тут, услышав какой-то звук, отпрыгнула, достала флейту. Утробно зашипел из рюкзака кот, пытаясь выбраться, Дафна в стойке попыталась прицелиться, но, приглядевшись, опустила оружие. — Ты не боишься, Даф, что я не то подумаю про опущенное оружие и обижусь? — Арей, не владевший крыльями, вошел банально через дверь, разве что позабыв её отворить. Мефодий даже честно попытался удивиться, но, к сожалению, он ждал и этого гостя. Дафна же, цыкнув на свой рюкзак, ответила, гордо вскинув голову: — Мне кажется, что вы бы сильнее обиделись, если бы я продолжала направлять на вас флейту. Как на врага. Арей, мощный, всё так же похожий на языческого божка, рассмеялся и, подойдя к Дафне, одобрительно похлопал её по плечу. Мефодию это так ярко напомнило резиденцию, что он закрыл глаза, не зная, что ему делать. Поздороваться? Кричать в бессильной обиде, что они его бросили? Посмеяться? Да и нужна ли им его реакция? Наверное, их больше заботит его эйдос, да и вероятность сражения друг с другом. И с ними, без сомнения, появилась ещё не сама Аида, но тень её косы, и Мефодий с каким-то звериным отчаянием понял: вот-вот всё закончится. И как бы ему ни казалось, что он готов, ему захотелось отодвинуть всё, отложить ради ещё нескольких вздохов. Дафна с Ареем стояли рядом, не изменившиеся, перешучивающиеся, словно вчера виделись, и Мефодий с горечью признал, что для них вся человеческая жизнь — словно один день. Его, Мефодия, жизнь. Когда-то он был в центре всего этого, великой игры света и мрака, был важен, но стоило ему потерять силу, как те, кого он считал близкими, равнодушно отвернулись от него. Раньше эта мысль жгла его, но сейчас, смотря на них, он понял, что великий дар света для людей — не только и не столько эйдос, сколько смертность. Для детей Эдема пролетающие тысячелетия словно пух, не оставляющий следов, даже седина Арея связана не с прожитым, а с пережитым. Мрак и свет застыли в своей первозданности, неспособные к развитию... Понял Мефодий и свою проваленную роль в истории Эдема и Тартара — встряхнуть их, изменить, повести хоть куда-нибудь. Он всё цеплялся за эти мысли, за клубочек, который так и не успел размотать за прошедшие годы, но тень косы стала самой косой, и в первый и последний раз Мефодий увидел её без чехла, оставшись с так и не заданным вопросом — к свету или мраку ближе его душа в последний день?