you make me wanna scream at the top of my lungs

Ледяное дуло пистолета щекочет подбородок — Роман усмехается и просит нажать поскорей на курок. Питер сглатывает, чуть наклоняет голову, словно прислушиваясь к чему-то, а потом, хмыкнув, опускает пистолет. У них отношения уровня завтра я вырву тебе глотку. Питер выбешивает до замусоленных между пальцами сигарет, так никогда и не закуренных. Бесит своей привычкой поправлять челку — Роману то и дело хочется взять ножницы и обкорнать чертову шевелюру (или зарыться в нее по самую ладонь, сжать вихры и потянуть назад, чтобы шея, шея, сплошная смуглая шея и бьющаяся жилка, и кровь с привкусом пыльной дороги). — Хватит, блять, поправлять свои патлы, — устало ругается Годфри. Потому что я хочу это сделать сам. Все вокруг них покрыто желтой жирной пленкой, испачканной пятнами плесени. Романа от нее тошнит. Прикоснешься к чему-то, а на пальцах остаются маслянистые следы, от которых потом не отмоешься — они словно въедаются в кожу. Этот город въедается в его кожу. — Заткнись, — устало бормочет Роман, когда Питер в очередной раз ругается на своем цыганском. Между ними целый лестничный пролет, у Руманчека потрепанные учебники рассыпаны по всему школьному коридору, заляпаны чем-то алым, от чего страницы липнут друг к другу, а текст расплывается. Кажется, кто-то не сдаст сегодня тест по литературе. Кажется, кому-то насрать. Завтра Годфри оставит свой учебник на парте Питера, а сам выйдет из класса и отправится гулять по подсобкам и пожарным лестницам, скрываясь в темных закоулках между кирпичными стенами с проворством ночного хищника. Завтра Питер чуть не выбьет ему зубы, посылая нахрен сразу на несколько языках и Роман почти надеется, что цыган бормочет порчу, потому что в этом полном желтой плесени городе слишком скучно жить. Когда дома Роман швыряет хренов учебник об стену, из него вылетает лезвие, которое Годфри так обожает использовать вместо закладки. На нем несколько капель крови, которые отчетливо пахнут пивом, старым трейлером, дорогой и дешевыми сигаретами. Роман смеется, сползая по стене на пол и прижимая лезвие к губам. Умалишенный влюбленный. — Либо трахните, либо убейте друг друга уже, — говорит она, поправляя золотистые грязно-желтые локоны, и Питер хочет что-то ответить, что-то язвительное, но Годфри усаживается на перилах, выпуская кольца дыма и закатывая рукава пиджака до самых локтей — на белоснежных запястьях шрамы, шрамы, шрамы, шрамы, шрамы. — Скорее второе, — безразлично жмет плечами Питер и улыбается ей, словно ему нет никакого дела до чертового упыря. Роман ненавидит Питера за то, что тот никак не может его убить. Они словно прокляты друг другом. Слишком ненавидят, чтобы так легко отобрать чужую жизнь. Нет. Они будут мучать, растягивать удовольствие, спасать раз за разом, потому что в этом городе смерть — это благословение, подарок свыше. И пусть их ненавистная любовь будет им пыткой, сказали где-то на небесах. В тумане, все в чертовом тумане, он словно отравленный яд проникает порами под кожу, забивает легкие, разжижает кровь и струится по венам пыльной рекою. Роман ненавидит этот город, что повязал его на себе липкой паутиной. Роман ненавидит Питера, единственного, кто может сопротивляться, единственного, кто мог вытаскивать других. Роман ненавидит Питера за то, что тот каждый раз не дает вампиру закончить умирать. — Живи и страдай, — усмехается Руманчек, пачкая чужие губы в своей крови как будто это в порядке вещей, как будто оборотни имеют право так делать — спасать врагов ради забавы. — Когда-нибудь я прикончу тебя, — устало шепчет Годфри, его подбородок, шея, рубашка, все в крови, все багряно-алое, жуткое, отвратное до рвотных позывов. Но венозная кровь лучше желтого тумана, думает Роман, проваливаясь в пустую тьму. — Смени уже свою жилетку, — Роман наблюдает за звездами, развалившись на поляне неподалеку от дома. Редкий вечер в этой дыре, когда туман рассеивается и на небе можно различить больше, чем пару созвездий. Клубы сигаретного дыма улетают в космос. Годфри искренне надеется, что бог подавится ими. — Выбрось свои пиджаки, — отзывается Питер, щелкая крышечкой от стеклянной бутылки. Сегодня они делят на двоих коньяк, стащенный прямо из-под носа продавщицы (Роман виртуозно отвлекает своим ртом, Питер неплохо работает руками (это звучит так пошло, что у Годфри пальцы дрожат от охоты проверить на себе)). Конечно же Руманчек останется в своих потрепанных жилетках, конечно же Годфри закажет ворох новых пиджаков. Питер не признается, что его невыносимо тянет стянуть/сорвать дорогую ткань, оголяя изуродованные порезами предплечья. Роман скрывает, что вечно теряется взглядом в шнуровке на спине. — Вы так классно смотритесь вместе, — неожиданно произносит Роза и это, блять, что? Роман переглядывается с Питером, явно не понимая, о чем она, потому что они ненавидят друг друга. Они едва могут несколько минут постоять в тишине, не источая сарказм не обмениваясь оскорблениями, словно им по двенадцать лет, словно у них за плечами нет маленькой горки зловонных трупов. — Ты издеваешься? — Питер выгибает брови, старательно делая вид, что он оскорблен, хотя, скорее растерян. — Ну, вы же как мечта задротки-выпускницы, что строчит по ночам истории про обжимающихся парней, — они знают, о ком она говорит, но молчат. — Тем более, вы себя видели? Богатенький мальчик с серебряной ложкой во рту, вечно в костюмчиках, вечно на стиле, и цыган без роду и племени, больше смахивающий на плохого парня с ножом в кармане и ФБР на хвосте? Одна влажная мечта плюс вторая — и задротки пускают слюни в экстазе, — Роман усмехается, наблюдая за Розой, которая старательно делает вид, что ей все равно, что это просто сплетни, что ползут по школе, словно ленивые змеи, но он то видит, как блестят ее глаза, как взгляд бегает от него к Питеру и обратно. А что будет, если поцеловать Питера прямо перед ней? задается Годфри вопросом, но не находит на него ответ — Роза исчезает в потоке подружек, нашедших ее в этом коридоре заброшенного крыла школы. — Мы никогда больше не будем об этом говорить, — тут же заявляет Питер, затягиваясь до переполненных легких, словно пытаясь вытеснить сказанное девушкой. Годфри, ухмыльнувшись, отбирает у него сигарету пробормотав слишком привычное, чтобы быть оскорблением придурок, и теряется в мыслях. Скучно бывает только скучным людям, все еще звенит колоколами у Романа в голове и он старательно превращает жизнь Питера (и, почему-то, заодно и свою) в череду приключений. В них гибнут люди, страдают семьи, в них он теряет себя, Питера, снова себя, но желтая пленка окрашивается кровью, дышать становится легче и сетка шрамов остается нетронутой несколько недель подряд. Роман со свистом рассекает воздух, взбираясь на самый верх, чтобы там, затаив дыхание, камнем скатиться вниз. Это хемлок-гроувские, мать его, горки. И на них Роман рассчитывает потерять, наконец, свою жизнь. — Как для врагов, вас слишком многое объединяет, — ее слова, слова камень, пущенный в зеркальную поверхность пруда. — Разве он не единственный, кому ты разрешил увидеть? Питер хочет сказать, что это пустяки, что это ничего не значит, но на самом деле это значит все. Потому что превращение, это словно ты заново рождаешься, когда твоя волчья душа выбирается наружу из плена человеческих костей. И Роман это видел. Наблюдал остро, словно препарируя каждое движение, словно отпечатывая превращение на сетчатке. (в тот момент тошнотворную желтизну буквально омыло алым, и Роман купался в этом ощущении, в запахе крови, щекочущем ноздри, в кристальной ясности ума, которая раньше приходила только когда лезвие вспарывало кожу. Годфри наслаждался, впервые осознавая, что Питер не мучает его, а наоборот, дарит свободу). (в тот момент Питер впервые выбивает Романа из колеи, заставляя тонкие пальцы дрожать, осыпая пеплом дизайнерские брюки). С чего все началось? Когда простой интерес и желание подразнить тупоголовых одноклассников внезапно переросли в вот бы выдрать ему глотку голыми руками, переломать все ребра одно за другим, искупаться в его крови, вымазаться ею, только бы стереть эту… Роман обрывает себя на полумысли, подскакивая на кушетке, словно ужаленный. Потому что этого не может быть. Потому что Роман донимает Питера чтобы заставить эту блохастую псину страдать. Потому что Годфри приятно осознавать, что Руманчеку нет на этом свете покоя, пока он рядом, пока он удерживает цыгана подле себя. И ни разу Роман не думал, что привязан к Питеру потому, что оборотень спасает Годфри. Он не остановится. Пока не уничтожит себя. Чего он самом деле больше всего и хочет. Это не про тебя, Роман, но почему так чертовски к тебе подходит? — Запомнишь меня? — спрашивает Питер, перекатывая отвратительно теплое пиво на языке. — Звучит как прощание, — усмехается Роман, швыряя пустую бутылку в реку. За их спинами ржавеет забор вокруг заброшенного завода Годфри и желтый туман мягкой поступью подкрадывается из-за деревьев. — Я же цыган. Могу уехать и забыть о вежливости. Вот и решил наперед, — Руманчек улыбается, Руманчек смеется, пожалуйста, выбейте ему зубы, Роман просто не хочет уродовать свои костяшки. — Да пошел ты, — неожиданно зло бросает Роман. Потому что хрен он его отпустит. Они страдают вдвоем. Таков уговор. — Ну же, толкни меня! — кричит Годфри, приостановившись на самом краю. Они слишком далеко от города, там, где лесные массивы изъедены оврагами и ущельями, след какой-то сверхъестественной твари завел их сюда, а затем затерялся между вековых деревьев, оставив парней недоуменно блуждать в потемках. — Придурок, слезай оттуда, — Питер раздражен, потому что даже в таком обличье он чувствует что-то в воздухе. Удушливый запах смерти. И опасности. Но Годфри не обращает на это внимание, Годфри сходит с ума, потому что вокруг нет ни следа желтого тумана — только темно-синее небо, почти черная пропасть под ногами и серость окружающего леса. Роман распахивает глаза все шире, впитывая в себя новые оттенки. Неужели Питер видел их такими же до того, как нелегкая занесла его в Хемлок Гроув? — Ты даже не представляешь, Питер, — лихорадочно шепчет Роман, пьяно пошатываясь над бездной ущелья, — ты даже не понимаешь какой здесь воздух. И какой здесь я. Руманчек действительно не понимает. Но и не опускается до очередного комментария, способного повлечь за собой никому не нужную ссору. Здесь он тоже не хочет злиться и исходить ядом. — Как скажешь. Но с края сойди. Я не собираюсь сутками торчать в участке, пытаясь доказать, что я не ненавидел тебя настолько, чтобы сбросить со скалы. — Рад слышать, что ты обо мне заботишься, — Годфри с легкостью отходит от края (его хемлок-гроувские горки еще не катятся вниз) и хлопает Питера по плечу, бодрым шагом направляясь в лес, на поиски машины и обратного пути. — В чем смысл всего этого? — спрашивает Роман у зеркало, дойдя до конца дорожки. Зеркальная поверхность хранит молчание. В ушах все еще звенят чужие стоны. Не его. И не с ним. Годфри разбивает одно зеркало за другим, пока в доме не наступает оглушительная тишина, пока мать, хрустя каблуками по осколкам, не подходит к нему, потрепав по волосам и не произносит равнодушно я велю убраться. Разве что из моей жизни, хочет произнести Роман, но глотает слова, сжимая в руках окровавленный осколок. Сигареты становятся толще. Как и шрамы. — Что с тобой? — непонимающе спрашивает Питер и получает кулаком в лицо — раз никто не сделал этого раньше, Годфри так и быть, вымажется в этой грязи сам. — Ты сбрендил? — выкрикивает Руманчек ему в спину и валится на спину, сбитый с ног, пойманный врасплох. Поверженный хотя бы один раз. — Да пошел ты! — кричит цыган, и Роман хочет поджечь его дом вместе с ним и матерью, хочет пристрелить из дробовика, что висит на стене в охотничьей комнате, хочет сбить на огромной скорости сидя в машине, чтобы лобовое стекло сеткой трещин, чтобы тела размазало тонким слоем по асфальту, чтобы запах крови пропитал все на мили вокруг, пока Годфри будет мчаться в своей окровавлено-красной машине. Роман дует на счесанные костяшки, пачкая губы собственной кровью и щелкает зажигалкой, выдыхая в небо. Он надеется, что от него у бога рак легких. Они спасали друг друга своей ненавистью, потому что остальным было на них наплевать. Они дразнили мир и судьбу, выдавая себя за всесильных. Способных. Вместе они были кем-то. Порознь они стали ничем. — Мы повязаны с тобой. Ты и я, — шепчет Роман. — Мы повязаны с тобой. Ты и я, — шепчет Роман. — Мы повязаны с тобой. Ты и я, — шепчет Роман. — Почему ты так хочешь в это поверить? — щурится Питер. И все осыпается, словно карточный домик. — Я тебе не гребаный феникс, чтобы восстать из пепла, — Роман приканчивает вторую бутылку облокотившись на капот. Он снова у того самого обрыва. Вокруг него не клубится туман, маслянистая пленка не липнет к телу, затрудняя дыхание. Тяжелые оковы, что намертво пригвождали к Хемлок Гроуву, внезапно кажутся тонкими ниточками, что так легко оборвать. Начав прямо отсюда. Шагнув в пропасть. Он на самом пике горок. Одно дуновение ветра и его кабинка полетит вниз. — Остановись, придурок, — Питер появляется словно ни от куда, и даже не в обличии волка — на нем штаны, рубашка, чертова жилетка, и та самая куртка, в которой вечно кажется, что теплей. Роман послушно застывает, хоть и пытается безжалостно затоптать угольки надежды внутри (такие яркие, искрящиеся, словно бенгальские огни). Они не умеют в осмысленные диалоги, только в сарказм, уловки, увертки да оскорбления. У Руманчека руки чешутся счесать кулаки об скулы Годфри, Роман и сам непрочь затеять драку, чтобы насытить чудовище внутри, то самое, что так любит рычать Мой каждый раз, когда кто-то приближается к Питеру. Мой друг. Мой враг. Мой оборотень. — Капец мы сложные, — усмехается Питер, отбирая у Романа бутылку и залпом допивая остаток. В голове у Годфри крутятся десятки ответов, но он только кивает. Они скоро вернутся в город. Где их будет ждать мать Романа, девушка Питера, желтый туман и ручейки крови среди гнилой прошлогодней листвы. Где их будет ждать их недолюбовь и перененависть. Где когда-нибудь им наступит конец.