Пополам

      Как-то раз мастер сказал ей одну ужасную вещь, ещё во времена, когда Алья не была Вольпиной, а Хлоя не маячила каждый божий день перед лицом. "Ваши квами определят вашего соулмейта". Тогда она ужаснулась, прикрыла рот ладошкой, посмотрела на Тикки с молитвой из хрусталя в глазах.       На самом деле, Тикки тут была ни при чём. И Плагг.       Когда мама первый раз зашла без стука в её комнату, потому что срочно понадобился ещё один огнетушитель — внезапно плиту замкнуло, — то засипела, не в силах вымолвить ни звука. В её глазах в отблесках лампы и морщинках вокруг читался животный страх, который бывал лишь у матерей, когда они теряли своё потомство.       У Маринетт к двадцати всё тело — выставка следов побоев и шрамов на выезде, смотрите, всё что угодно найдёте. И ожоги от превращённого злого пожарника, и мелкие дыры-иглы, благодаря которым она не могла чувствовать пальцами левой руки, и шрамы перекрёстные (что может быть лучше парных клинков?), и полосные, и следы от хищников. Тикки не чувствовала боли, костюм обычно не рвался, но... пять лет уже. Конечно, будут шрамы. Конечно, на спине и чужие.       Раньше она пыталась не думать об этом, пыталась хотеть, чтобы вот этот маленький синяк на предплечье — вон, как у Адриана, который на фехтовании немного перестарался, учебная шпага сквозь костюм оставила. Или рапира. У Маринетт йо-йо, она в холодном оружии не разбиралась, ей казалось это чем-то страшным и небезопасным.       Она распускала хвостики и больше не подвязывала их красивыми резиночками, потому что на позвонках ужасные гематомы и шрамы, когда она упала вниз, на землю, прямо с высоты многоэтажного дома, потому что превращение закончилось. Начала носить одежду с длинным рукавом, начала прятать ноги, начала прятать пальцы.       Адриан был такой же.       Но разве хочется думать об этом?       Адриан вон, и сейчас не хотел думать. Думать о последствиях, когда он бросался наперекор лезвиям-вихрям, выставляя себя живым щитом — вообще не его это, мыслить. Особенно, когда ЛедиБаг сама ощущала каждой клеточкой тела каждую песчинку в открытой ране.       Женские шрамы отражались явственнее, чем мужские. Потому что связь думала о красоте женщин и доказательстве побед мужчин. (связь ничерта не толерантна, во многих случаях гомофобная и расистская; но всем плевать, ведь это связь).       Маринетт хотела любить, хотела желать связь, хотела увидеть родственную душу и взлететь до небес. Но она смотрела на Кота, который Адриан, и ощущала лишь правильность. Не взлёт-крылья-свободу-любовь, а правильность. Им будет хорошо вместе. Не так больно, как с другими.       У Адриана тело к двадцати — грёбанный изуродованный труп, попавший в руки извращенца-маньяка. Нет ни одного участка кожи на спине, где не осталось бы отметин. Вот этот шрам от зонтика, вот эта полоса на шее от собственного ремня, вот эти мозоли с верхней стороны ладоней от работы когтей. Она видела собственные шрамы, которые ложились тускло и неровно, видела свою мозоль сбоку на среднем пальце правой руки, видела перекрёстный шрам, но все они такие тусклые и невзрачные (или она хотела так думать), что виделись лишь эти выпирающие, красные, иногда белые, иногда потемневшие следы.       Как-то раз Адриана отправил к психологу отец, потому что думал, что его сын увлёкся сэлфхармом. У Габриэля вообще интересный взгляд на жизнь был. Психотерапевт после первого усталого взгляда отпустил тогда ещё мальчика, прося больше не попадать в подобные передряги и поскорее найти своего соулмейта.       В семнадцать, заканчивая колледж, он улыбался солнечно, кивал до пошатывания мира и говорил, что уже нашёл. Что они вместе. Что они счастливы.       Маринетт казалось дикостью, что её соулмейт — Кот Нуар, выпендрёжник, не знающий морали.       Маринетт казалось дикостью, что серёжки и кольцо определяли родственную душу.       Маринетт казалось дикостью, что Адриан, задирая рукава рубахи, оголял точно такие же шрамы, как когда-то получал Котик.       Но стоя напротив очередного врага, она услышала "En guarde" — и под этот прекрасный бой внутри неё что-то разбилось, а затем срослось. Она приняла окончательно.       (Адриану казалось дикостью, что на его Леди — столько шрамов).       (Адриану казались чуть позже дикостью сами амулеты и их создание).       Алья была так счастлива скакать в оранжевом костюме с друзьями по крышам, Хлоя жужжала не переставая, Нино строил из себя крутого. ЛедиБаг улыбалась грустно, перехватывая руку под локтём, а Кот Нуар так фальшиво смеялся, что зубы скрипели.       Ведь они прочувствовали. Осознали. Их ненужность существования. Что не остановят они ни один вооружённый конфликт, не отменят ядерное оружие, не предотвратят теракт. Смерть не отменить никаким амулетом. Кот не мог убивать людей, только если случайно, разрываясь изнутри и потом чуть ли не расчёсывая собственные вены когтями. Они были бесполезными животными, трепыхающиеся в собственном соку. Они знали это особенно остро, когда Габриель отказался от Нууру и передал квами в другие руки.       Коту один злодей отрезал палец кинжалом в каблуке. С особым смаком, хрустом, наслаждаясь криком и кровью, рассматривая кость и чуть свисающее сухожилие.       Палец отобрать и пришить не удалось — Маринетт с тех пор не могла им шевелить.       Было столько разочарований, горечи и обиды, и это тоже поделилось на две частички, навсегда въевшись стеклянной пылью в сгусток души.       Они были соулмейтами, делившими чувства, любовь, связи, душу пополам. Они были лишь хреновыми выставками увечий, делившие свои экспонаты пополам.       И кровать, перепачканную кровью, делили напополам тоже.