Scar

«...особенно Шото. Его уродливая левая сторона вводит меня в ужас» — эти слова, как чертово клеймо, выжжены в памяти. «Я не могу его воспитывать» — давят на мозг, заставляя вновь в деталях вспоминать все, что произошло. Лицо матери, которая всегда нежно обнимала, целовала и успокаивала, вмиг перекосило злобой, и, схватив кипящий чайник, она сделала то, за что поплатились оба. Каждый по разному, но так одинаково ужасно. В комнате Шото нет зеркал. Нет поверхностей, показывающих отражение. Ведь каждый раз, когда смотрит на себя, Шото видит его. Того, кого презирает каждой клеточкой своего тела, каждой фиброй души. Того, кто медленно, словно издеваясь, расчленил, разрезал, убил все, что было дорого, после чего выкинул, оставляя гнить в темноте все надежды и мечты. Шото никогда не улыбается. Иногда, темными вечерами, когда звуки в коридоре в общежитии стихают, он сворачивается калачиком на постели, вспоминая все до последнего слова. А мысли жужжат, роются, скребут по черепной коробке, желая, чтобы истерика началась как можно раньше, отчего он закрывает глаза и пытается дышать ровнее. Хотя дыра в израненом сердце становится все больше и больше. Шото никогда не плачет. Лишь тихий вой и жалкие хрипы могут доноситься из открытого рта, а крупицы слез тают в недрах глазниц. Сердце сжимают огненные тиски, фантомная боль от ожога все сильнее, но глаза остаются сухими. Шото равнодушен к словам и мнению окружающих. То ли прошлое повлияло, то ли с рождения его наделили таким качеством — он точно не знает. Если слушать всех подряд, можно просто взорваться, полностью свалиться в глубокую пропасть, с которой уже нет выхода, ведь никто не пережил то, что довелось ему. Шото ненавидит свою причуду левой стороны. Многие, увидев то, что он может управлять и льдом, и пламенем, называли его двуликим — но это не так. Двуликое лицо — одна душа, медленно гниющая, которая наполнена тоской и разочарованием. Однажды он решил, что больше никогда не будет использовать то, что досталось ему от отца, показывая всю силу своей ненависти. В этот день Шото впервые показал характер. Шото хочет стать героем. Хочет быть тем, кого не было у него. Хочет спасать тех, кому нужна помощь, ведь сколько бы он не молился, сколько бы не кричал, не упрашивал и не взмолял небеса, герой так и не пришел к нему. Так и не помог маленькому мальчику, который тихо, сжимая кулачки, до боли громко проклинал мир и свое существование. Шото любит Мидорию. Ведь этот парнишка прямо на турнире, во время боя, открыл ему глаза. Прямо на арене со сломанными пальцами, руками и жуткими ранами пытался втолковать то, что Шото запечатал в глубине сознания; не желая вновь принимать то, что давно известно. Находясь на грани болевого шока, пытался донести и поселить информацию в памяти, отчего мозги плавились, а фантомные боли на отмершей коже шрама становились все острее. И этот парнишка сделал то, что хотел. Поэтому только для Изуку Шото показал, что хранил в себе мучительно долгими годами — причуду левой стороны. А после было признание. Если бы Мидория отказал, Шото бы не пережил. Деку, как звали его все, целовал его ожог так отчаянно, что Шото показалось, как он почувствовал прикосновение чужих теплых губ к давно отмершей коже. Изуку стал словно спасение, услада для почти мертвой души, которая еще отдавала частичками боли. Он стал пластырем, который закрыл дыру в его сердце. Он стал тем, кого Шото больше не сможет отпустить. Мидория увидел в нем личность, а не отголоски его отца. Не называл его ожог уродливым, и с любовью проводил по нему кончиками пальцев, отчего пульс невольно учащался. Шото любит Изуку. И для него готов перевернуть, спасти и разрушить весь целый гребаный мир.