Почему бы и нет?

Что может быть слаще мечты? Что может быть больнее реальности?

      — Я посмотрел «Одинокого мужчину», — Тэрон стоит в дверях трейлера и смотрит своими невозможными глазами на него. Колин вздыхает и откладывает книгу — почитать сегодня уже не получится — и оборачивается к парню.       — Входи, — приглашает он, кивком указывая на пустое кресло. В его маленьком трейлере, обставленном весьма скудно, оно было единственным. Ещё кровать и небольшая кухня. Минимализм всегда привлекал Колина. В нём было что-то строгое и лаконичное. То, к чему он привык в Британии и чего ему так не хватало в Америке. Тэрон проходит, оглядываясь по сторонам — он бывал тут всего лишь несколько раз, так как бОльшую часть времени они проводили на съёмочной площадке. Парень занимает предложенное место и нервно потирает подлокотники кресла, искоса посматривая на своего старшего напарника.       — Итак, — Колин потирает ладони, и, склонив голову, смотрит на юношу. — Ты посмотрел фильм.       — Да, и он… И вы… Эджертон теряется, не в силах сформировать свою мысль, и Колин его прекрасно понимает. «Одинокий мужчина» — сильная драма, поднимающая волну эмоций, которые трудно обличить в слова. Но Тэрон пришёл не из-за сильных впечатлений — это ясно как день. Мальчишка увидел его амплуа гомосексуалиста и, несомненно, хочет поговорить об этом. Колин усмехается про себя — «Тэрон слишком юн, и все эмоции написаны у него на лице. Все, даже увлечённость собственным партнёром по съёмкам».       — Мне понравилось, — выпаливает юноша и поднимает голову, пристально смотря Колину в глаза. — Это очень сильный фильм. И не только потому, что там поднимаются проблемы меньшинств…       Он запинается, сглатывает и вновь с запалом продолжает: — А когда вы, то есть Джордж умер, это было… Такой ужасный момент. Он ведь передумал умирать. Наконец-то решил жить, и тут… А эти переходы цвета: то насыщенные, то блёкло-серые. Как и его жизнь без Джима. Так показательно, так правильно. А этот день, который должен был стать последним, и в который произошло больше, чем за все годы без Джима. А тот смешной момент с… Колин не слушает. Он смотрит на покрасневшее от возбуждения лицо Эджертона и улыбается: «Такие впечатления. Такое участие, такие эмоции и всё ради кого? Ради него — пятидесятисемилетнего старика, с седыми висками и усталыми глазами». Грудь щемит от грустных мыслей: «Разве эти чувства имеют право на существование? Мальчишка должен жить своей жизнью. Первый фильм в карьере, собравший такие отзывы, оценку и ажиотаж — конечно, он влюбился. Не мог не влюбиться».       — Вы меня не слушаете. — Тэрон верно понимает его отстранённость. Ещё бы: смотрит так пристально, что невольно становится неловко. А во время совместных интервью ловит каждые слово, будто он Глас Божий, дарующий Моисею заповеди.       — Я слушаю. И мне приятна такая высокая оценка. Тем более от тебя, правда. — Колин мягко улыбается и видит, как светится лицо Тэрона от сокрытой похвалы. — Ты, действительно, смотрел и, действительно, понял идею.       — Нет, — тут же качает головой парень. — Идею — нет. Что важно? В середине фильма я подумал, что это — мысль Джима. Он сказал: «Главное — быть счастливым в этот момент. Если я умру сейчас, то мне будет всё равно, ведь я был счастлив».       — Мне будет не всё равно, — разыгрывает свою роль Колин. «Оказывается, он ещё хорошо помнит реплики». Тэрон закусывает губу, совсем как Эггзи, и Колин догадывается, о чём сейчас поднимется вопрос. Глубоко вдохнув, он мысленно готовится: «Ведь надо отшить парня. Не давать ему напрасную надежду». Но юная непосредственность так легка и приятна, а его внимание — как солнечные лучи, согревающие утомлённое сердце.       — Вы целовались с мужчиной.       «Без обиняков. Сильно. По-видимому, долго собирался с мыслями».       — Да, — осторожно отвечает Колин.       — Первый раз в жизни? — Тэрон смотрит исподлобья, пряча смущение и пылающий интерес. Колин вздыхает и медленно отвечает, старательно взвешивая слова:       — Видишь ли, Англия — страна строгих нравов. В моей юности она была более консервативна, чем сейчас. И к таким фильмам общественность не была готова. Поэтому он и вышел восемь лет назад, а не раньше. Зелень глаз юноши не отпускает и не даёт соврать, а сжатые в тонкую линию губы показывают, что Колин не ответил на его прямой вопрос.       — Да, это был мой первый поцелуй с мужчиной. И, как я уже говорил в интервью, мне не понравилось. Глаза обиженно сверкают, и Колин не уверен, правильно ли было это говорить. Но давать парню напрасную надежду он не собирается.       «Правильно будет выставить его, а лучше было вообще не впускать. Ни в свой трейлер сейчас, ни в свою жизнь раньше».       — Но вы согласились на эту роль, — продолжает упрямо спорить юноша, и Колин не может сдержать усталого вздоха:       — Чего ты хочешь. Тэрон? Что хочешь услышать? Да, я принял эту роль и знал, что от меня потребуется. Но я — актёр и то, что я делал — моя работа. Ни больше, ни меньше. Юноша сидит, понурившись и сгорбившись от тяжести его слов и резкого тона.       — Нравился ли мне Мэттью*? Конечно, нравился. Примерил ли я на себя роль гомосексуалиста? Ответ тот же — да, примерил. Захотел ли попробовать чуть больше? Нет. Англия не жаловала таких «дегустаторов», а начало двухтысячных не располагало теперешней свободой и терпимостью. Поэтому — нет. Я закрыл эту тему для себя и больше не поднимал. Мне было не за чем. И не было, ради кого. Колин замолкает, переводя дух — речь вышла излишне эмоциональной, и бросает быстрый взор на парня. Тот неожиданно выпрямляется и смотрит на него прямым, изучающим взглядом.       — «Не было, ради кого», — повторяет он его слова и склоняет голову на бок. — То есть… Колин готов рвать волосы от досады: «Ну почему мальчишка умудряется найти даже самую крохотную лазейку в абсолютно ничего не значащих словах?». Но отказываться от них уже поздно, поэтому Колину ничего не остается, как кивнуть.       — То есть, — продолжает Тэрон свою мысль, — Если бы вы нашли вдруг того человека, который бы стал для вас самым важным и нужным, то вы бы… Колин опускает голову вниз: врать Эджертону он не может никак. И не ясно чем вызвано это магическое воздействие: серо-злёными глазами, которые так маняще сверкают на молодом лице, или его голосом, таким эмоциональным и открытым, или его привычками, которые Фёрт изучил от и до?       — Я бы был с этим человеком, несмотря ни на что. И ни на кого, — его голос звучит глухо, а взгляд не отлипает от коврового покрытия на полу: «Сверх-занимательный рисунок».       — А если… — Тэрон облизывает вмиг пересохшие губы. — А если и вы ему не безразличны? Что тогда?       «Глупо, глупо, глупо…» — стучит в голове, и Колин понимает, что это нужно остановить. Нельзя давать развитие этим отношениям. Если у него была крохотная надежда, что парень заинтересовался Эдвардом**, то достаточно вспомнить их последние интервью, вспомнить все обжигающие, полные восторга взгляды, чтобы однозначно ответить — Эджертон не замечает никого, кроме него.       — Тогда вы — самые счастливые люди на свете, — печально улыбается Колин и, собравшись с силами, отрывается от трусливого созерцания ковра и поднимает голову. Изумрудная зелень ослепляет.       «Имеет ли он право ломать парню жизнь? У того впереди — сотни фильмов, дюжина главных ролей и большое будущее. Которое он может испортить одним неосторожным признанием. О том, что у него самого есть супруга, Колин не задумывается: «Когда твой возраст приближается к отметке «шестьдесят», то семейная жизнь воспринимается иначе, а жена становится кем-то родным. Больше родственником и другом, чем будоражащим кровь партнёром».       — Если ты сомневаешься в своей ориентации, то пересмотри фильм ещё раз, — подводит итог Колин, принимая решение: «Он должен взять себя в руки. Помочь Тэрону, направив его на верный путь. Путь даже в ущерб собственным чувствам». — Тебе повезло: ты живёшь в то время, когда права меньшинств не ущемляют. Более того — борются за них. Ты свободен в своих желаниях и своём выборе.       — Был бы свободен, — поправляется Колин. — Но, увы. В первую очередь — ты актёр. Такой шаг, такое признание своих предпочтений и желаний — не самое удачное начало карьеры, пойми. Даже куда более известные актёры не стремятся афишировать своих взгляды. Поэтому: думай, прежде чем делать выбор.       — То есть, вы предлагаете мне не быть собой? — Тэрон хмурится, искоса глядя на него, и Колин поджимает губы:       — Да нет же. Я лишь прошу тебя не кричать на каждом углу о своей ориентации. И ни в коем случае не прошу тебя быть кем-то другим, — взгляд его глаз теплеет: — Ты — особенный, Тэрон. Удивительный и уникальный. Кто ещё может так неряшливо есть горох и феноменально забыть отличие между оксфордами и броугами? Тэрон улыбается в ответ, и Колин, не сдержавшись, тянет к нему руку, что бы потрепать по волосам. Юноша подстраивается под гладящую руку и чуть не мурлычет от прикосновений. Колин вздыхает, старясь запомнить этот момент как можно лучше и сохранить тягуче-тёплое ощущение в груди. Уютно-домашнее, оно наполняет его нежностью и лёгкостью. Хочется прижать к себе мальчишку, обнять, зарыться в его короткостриженые волосы. И вдохнуть этот сладостный аромат юности и свежести, свободных горизонтов и непосредственности, когда можно сжигать мосты и влюбляться до полного погружения. Когда можно страдать, не спать по ночам или встречать рассвет за сотни миль от родного города. Когда можно смеяться во весь голос и танцевать до упаду. Когда можно напиться до потери сознания и плакать до боли в глазах. Время, когда можно всё. Время, которое для него прошло. Колин смаргивает непрошеные слёзы: минус его возраста в излишней экзальтированности и эмотивности. И смотрит на юношу, доверчиво прижавшегося к его руке.       — Я не знаю, что мне делать, — голос звучит глухо, из-за того, что Тэрон уткнулся носом в его плечо и, судя по всему не собирается высовываться оттуда в ближайшее время. — Мне кажется, что я… Вы мне очень нравитесь, — ещё тише произносит он и нервно сжимает его предплечье. Колину больно, но физическая боль не идёт ни в какое сравнение с душевной: «Зачем? Зачем ты это говоришь, Тэрон? Зачем рушишь все наши выстроенные «нормальные» отношения? Пока мы ничего не говорили вслух, у нас оставался ареол незнания. Мы прятались за недосказанностью, укрывались одеялом безмолвия и были относительно счастливы». Но сейчас слова произнесены и закрывать глаза уже поздно, а уши — по-детски несерьёзно.       — Ты удивишься, но я тоже не знаю, что нам делать, — Колин проводит рукой по волосам, поглаживая лежащую у него на коленях голову юноши. — Но если знать всё наперёд, то какой смысл жить?       — Это философская мысль? — уточнят Тэрон и поворачивается, что бы видеть его лицо.       — Это старческая мысль, — поправляет его Колин и с нежностью смотрит в ответ.       — Вы не старый, — привычно возмущается актёр, но Колин лишь качает головой, не давая ему закончить.       — Не питай иллюзий. Я гожусь тебе в отцы, но никак не в любовники.       — А я вас всё равно люблю, — упрямо и с детской наивностью продолжает спорить юноша, он и Колину всё труднее отогнать от себя эгоистично-бредовую мысль — «А почему нет? Почему просто не попробовать? Попробовать быть счастливым». Сейчас закрутится непрерывная череда пост-продакшена: коны и конференции, которые не обойдутся без Эггзи и его наставника. Через год снова начнутся сьёмки третей части. И их вновь ждёт целый год совместной работы.       «Так почему бы не попытаться? Рано или поздно, Тэрон поймет, что цепляться за платонические отношения бесполезно и найдёт кого-то лучше и, главное, моложе». А пока — зелёные глаза смотрят на него с любовью и искренностью — так почему бы и нет?