Valium / Диазепам

      Стэнли был слишком «земным». Он жил логикой и фактами, в то время как Билл парил в облаках мечтаний.       Прошлое лето оставило в душе Стэна глубокую, не заживающую рану. Но сколько бы он ни пытался доказать, что всё случившееся было наяву, родители лишь разводили руками. «Может, его стоит показать психологу?» — вот всё, что он слышал в ответ.       Возможно, Стэн и сошёл бы с ума, если бы не Билл. Тот приходил всегда, несмотря на то, что Клуб Неудачников распался в последний день лета. Билл был рядом, когда Стэну становилось невыносимо одиноко, когда слёзы наворачивались от одних воспоминаний или когда его мучили кошмары, поражавшие пугающей реалистичностью. Стоило позвонить — и Билл уже спешил к нему.       Урис медленно сходил с ума. Он вздрагивал от любого шороха в доме и на улице. Свел общение к минимуму. Постоянно оглядывался, возвращаясь домой. Вскрикивал, если кто-то неожиданно касался его плеча или подходил слишком тихо. Билл понимал это и пытался помочь.       Стэн твердил себе, что Билл лучше любого психолога или психиатра, которых меняли каждую неделю, выписывая чеки на тысячи долларов. Родители лишь тяжело вздыхали: «Ну что ж. Мы сделали всё, что могли».       В отличие от них, Денбро был рядом всегда и безошибочно понимал, что творится на душе у Стэна. Билл действовал эффективнее любого валиума или флуоксетина, за которыми Стэн уже устал бегать в аптеку, меняя рецепты на эти бесполезные пустышки.       Сначала врачи диагностировали высокую тревожность. Потом — СТДР*. А затем ещё что-то, но Урису уже было всё равно: его считали психом, ему никто не верил.       Мальчик рисовал воображаемых монстров, которых вытягивал из цепких пут воспалённого сознания, а его врач лишь качал головой и смотрел с такой жалостью, что Стэну хотелось выброситься в окно.       После того сеанса подобных мыслей стало слишком много.       Он не говорил Биллу. Не рассказывал, как по часу стоял в ванной, вглядываясь в своё отражение, не отрывая глаз от зеркала. Как сжимал запястья, а взгляд невольно скользил к полке с коробочкой лезвий. Потом, будто по щелчку, он приходил в себя.       Но Билл не был бы тем, кто спасает Стэна от повседневного ужаса, если бы не заметил, как тот начал слишком низко натягивать рукава свитера. И он не был бы тем, кто оберегает Стэна, если бы однажды не схватил Уриса за руки, не заломил их и не обнажил запястья, изрезанные вдоль и поперёк — когда-то белые и чистые.       Но Билл был.       Он был всем.       Он кричал и плакал, сорвал голос и тряс парня, пытаясь понять, что упустил, когда успел потерять Стэнли.       Билл целовал его запястья и что-то напевал. Тихие, родные слова:

a house, a home, a window

you were here before the floorboards broke

      Солёная тёплая кровь пачкала ему губы, и Денбро слизывал её прямо из раскрытых порезов. Стэн шипел от боли, но не сопротивлялся.

in on themselves like black holes

are the promises you keep

just for people that you want

      Билл целовал шершавые корочки ран. Через неделю они заживут. Но шрамы, что будут их напоминать, останутся навсегда: на запястьях Стэна и на сердце Билла.

because you can’t read any of our old conversations

but i read them so often it’s like we still talk

      Билл целовал уродливые рубцы на нежной коже. Он снова плакал и умолял Уриса никогда не повторять этого. Стэнли ничего не отвечал, лишь тяжело вздыхал и гладил длинными пальцами шёлковые пряди волос Билла.       Стэн уже точно знал, чем всё закончится. Биллу же оставалось лишь гадать и ждать. Только он не знал, чего именно: исцеления мальчика или чего-то гораздо худшего.       Судьба Уриса была давно прописана им самим. Он зажигал свечу миноры и ставил её рядом. Стэн пытался молиться, но все слова, которые он когда-то знал, исчезли из головы. Он просто стоял, смотрел на огонёк, обводил взглядом стёкла витражей в пустой синагоге — каждый выступ, каждую скамью. Вокруг царила пустота. Такая же, как и в нём самом.       Никогда Стэн не видел, чтобы свеча горела так долго. Огонь продолжал жить, хотя воск уже растёкся по бронзовым ножкам подсвечника, попирая законы физики и здравый смысл.       На календаре было пятое ноября. Как вчера. Как и завтра. Стэн уже разучился чувствовать время. Существовало только пятое ноября, школа, Билл, психотерапевт… и смерть.       Мальчик забыл, что такое разнообразие, и теперь сталкивался с ним, лишь умирая по-новому. Он мог бы зарезаться, отравиться, утопиться, сброситься с крыши. Но что-то удерживало его здесь. Он не хотел оставлять Билла.       Урис не хотел ходить в школу или на терапию, но выбора у него не было. Билл умел уговорить его, подобрав верные слова. Конечно, он не мог подготовиться к самому главному. Однажды он просто войдёт в ванную комнату в доме Стэна, увидит воду, окрашенную в алый цвет, и получит удар ножом прямо в сердце.

ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ🖤ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ

      Сегодня пятое ноября. Красивая дата. Сегодня умер Стэнли Урис.       Острое лезвие разрезало плоть, вскрывая тонкие вены. Стэн громко вскрикнул. Нет смысла сдерживать боль, когда убиваешь себя. Когда тебя убивает то, что породило твоё воображение… или сама реальность. Пеннивайз был слишком реален для вымысла. Да и Юдифь была слишком настоящей, чтобы быть лишь плодом больного ума, придуманным ради оправдания.       Можно было просто умереть. Прекратить страдания, провалиться в мягкую темноту. Но парень не хотел. Он цеплялся за жизнь даже сейчас, когда тело не чувствовало ничего, кроме боли. Ах, эта чёртова любовь к жизни! И эта проклятая любовь к Биллу…       Алый, алый, алый...       Алая кровь забрызгала стенки ванны, залила пол, когда Стэн в последней, безуспешной попытке схватился за бортик. Остановиться он не мог давно, да и не хотел. Руки, изрезанные от запястий до локтей, ужасно щипало и жегло. Он чувствовал, как кровь пульсирует в раскрытых венах, толчками вытекает из тела. Белая футболка навсегда окрасилась в рубиновый цвет; лезвия рассыпались по холодной плитке.       Один порез, второй, третий. Лезвие входило глубже. Новый разрез оказался длиннее остальных. Последний, лишающий жизни: Стэн надавил на манящую голубую вену, так соблазнительно выступавшую на сгибе локтя. Резкое движение — и венозная кровь хлынула горячими ручьями, быстро потекла по руке, окрашивая воду в багровый оттенок.       Мир в его изумрудных глазах померк и исчез навсегда довольно быстро. Парень лежал без сознания, уже не дышал. И больше не будет дышать. Он никогда не будет таким живым, как Билл, который сейчас тряс его безжизненное тело, пытаясь вернуть к жизни. Он не воскреснет.       Билл задыхался от слёз и криков. Он отдышался, отпустил холодные руки и упал. Не потому что споткнулся. Он рухнул под тяжестью отчаяния, безысходности, горя и страха. Стоял на коленях, пока ледяная вода, смешанная с кровью, пропитывала его джинсы.       Что теперь? Умирать самому? Убежать и молчать? Позвонить в скорую? Что делать?!       Билл взглянул на Стэна: распахнутые потускневшие глаза, ванна, полная крови, приоткрытый рот, фарфоровая кожа. Денбро присел рядом, погладил мальчика по слипшимся мокрым кудрям — такой мёртвый и такой уставший, будто спящий.       Какие мягкие у него губы. Билл перегнулся через бортик и поцеловал Стэнли; кровавая вода намочила рукав его толстовки.       Какая солёная на вкус его кровь, с привкусом железа. И какие же всё-таки мягкие губы. Нежная, липкая кожа.       Билла совсем не волновало, что он весь в крови. Ему хотелось лечь рядом со Стэном и пролежать так целую вечность, до собственной смерти. Да, он мёртв, но это всё ещё Стэн Урис. Его всё ещё можно любить и целовать, с ним всё ещё можно лежать и смотреть в потолок, представляя вместо белой штукатурки бездонный холодный космос, яркие звёзды и бесчисленные галактики.