Невинное хобби

***

— Больно? — сурово спрашивает Каччан. — Мммх… У-у… — Изуку отрицательно мотает головой, зажмурившись в кресле от бьющего в глаза света. — А сейчас? — Емномн… — отвечает он невнятно и громко коротко вскрикивает, морщась и чувствуя, как с кончика языка стекает, собираясь, слюна. — Выражайся яснее, придурок! Нихрена не понятно. Да или нет, все просто, — раздраженно говорит Каччан и загораживает собой лампу, наклоняясь ближе. Изуку в ответ только кивает. В глазах мутно и щиплет, он чувствует, как начинает ныть челюсть, и позволяет горячим слезам скатиться по щекам — они оставляют за собой быстро остывающие мокрые дорожки. С языка капает на пол, как у собаки, лицо горит — ему стыдно перед Каччаном, но тот будто совсем не обращает ни на что внимания. Его пальцы, обтянутые белым латексом, горячие и жесткие, когда Каччан приподнимает его лицо за подбородок, снова поворачивая к свету: — Открой рот шире. Изуку с усилием слушается, приоткрыв глаза, и немного дальше высовывает язык, наблюдая за сосредоточенным лицом Каччана почти в упор. Тот тихо размеренно дышит, тщательно контролируя каждый вдох, но Изуку все равно чувствует движения воздуха кожей, чуть подаваясь вперед. У Каччана длинные светлые ресницы и глаза глубокого винного оттенка. Это немного странно — насколько Изуку успел его узнать, обычно их цвет колеблется от светло-оранжевого до ярко-красного. Но ему вполне нравится и этот. Каччан вдруг перестает дышать, замирая. Через мгновение Изуку снова вскрикивает — громче и продолжительнее, инстинктивно дергая головой и пытаясь отстраниться, — но Каччан упирается в его плечо локтем, удерживая на месте, и рычит: — Ты сам попросил. Не двигайся, иначе будет хуже! Изуку стонет в голос, наплевав на смущение, и снова жмурится, смаргивая слезы и бросая быстрые взгляды, когда Каччан сильно давит на язык сверху двумя пальцами. Кацуки со свистом выдыхает через стиснутые зубы — собственный предательский стояк мешает соображать и быстро сделать все по-нормальному, поэтому он продолжает совершенно непрофессионально мучить проклятого задрота. У Деку в таком положении слишком блядское лицо — тот сидит перед ним в кресле, стиснув руками подлокотники и откинув голову, и он может рассмотреть все: россыпь веснушек на мокрых красных щеках, слипшиеся от слез потемневшие ресницы, прикрытые блестящие зеленые глаза и тонкие брови, сведенные у переносицы. Широко раскрытый рот и розовые губы блестят от слюны, которая капала бы вниз, если бы не ватка, засунутая под язык. Кацуки не может собрать свои невменяемые мысли воедино, отгоняя неуместное желание, пытаясь оторвать взгляд и подумать, наконец, о чем-нибудь другом. Фриковатый идиот перед ним часто дышит, стонет и вообще выглядит так, будто ему не больно, а чертовски приятно. Конечно, Кацуки глубоко насрать. Но все-таки хорошо, что в нынешней одежде его состояние не бросается в глаза, а контролировать лицо он научился еще в школе. Он отстраняется, отходя к столу, и старается идти ровно, борясь с желанием поправить футболку. Изуку, словно в трансе, понимает, что больше никто не загораживает собой свет, и удивленно моргает, оглядываясь. Откуда-то сбоку доносится: — Сиди смирно, придурок, я сейчас. Слышится звук открываемого пакета и лязганье металла о металл, после чего Каччан возвращается, снова наклоняясь и протягивая ему две прозрачных коробочки. В каждой из них лежит по продолговатой прямой штанге с круглыми шариками на концах, различаются они только цветом — одна черная, другая серебристая. — Какую? Изуку пару секунд изучает их и указывает на черную. Кацуки хмыкает, мельком его оглядывая — тот одет во все темное, кто бы сомневался вообще в таком выборе, — и извлекает штангу из упаковки, отвинчивая набалдашник. Просовывает ее в проделанное отверстие, оттягивая язык зажимом, и медленно вытаскивает толстую иглу, напоследок вырывая у Деку еще один болезненный стон. Крепко затягивает застежку и внимательно рассматривает проделанную работу: поворачивает кудрявую голову, наклоняя набок и придерживая. Он и сам понимает, что явно зачем-то тянет время — это совсем не обязательно, работа выполнена чисто, это Кацуки уже успел увидеть под ярким светом. Надо прекращать. Наконец, он выпрямляется и стягивает перчатки, отключая лампу: — Можешь закрывать, я закончил. Деку двигает челюстью, разрабатывая, недовольно кривится и закрывает рот, тихо клацнув зубами. — Говорить можно? — спрашивает хриплым голосом. Почти не шепелявит, это хорошо — не хотелось бы вдруг оказаться причиной такой тупой потери главного солиста в группе. Кацуки и так подозревает, что в ближайшее время тот обязательно попробует спихнуть на него эту роль, оправдываясь последствиями прокола. — Да, можно, но язык опухнет в любом случае. Обрабатывать будешь, и все будет ок. — Какие-то особенные рекомендации? Болеть будет? — спрашивает Деку. — А ты мне поможешь, можно я зайду, если что-то пойдет не так? Кацуки скептически приподнимает бровь, переводя на него взгляд — у Деку проколоты переносица, бровь и уши в нескольких местах, включая внутреннюю часть. Всю правую руку до запястья и часть шеи покрывают татуировки, не скрываемые коротким рукавом футболки, и Кацуки почти уверен, что это не все, что есть у того под одеждой. Либо тот сейчас откровенно напрашивается, сам этого не понимая, либо Кацуки — хрупкая нежная балерина. — Мм? — продолжает докапываться Деку, наклоняясь вперед с заинтересованным видом, и Кацуки видит и слышит, черт возьми, как тот вытаскивает язык, приоткрыв рот, и осторожно прикусывает штангу, неосознанно пробуя вытянуть. Кацуки крепко стискивает зубы, чтобы оставаться максимально вежливым, и почти шипит, скрещивая руки на груди: — Вали уже отсюда нахрен, пока я тебе что-нибудь жизненно важное не проколол. Деку разочарованно и непонимающе хлопает глазами, после чего встает и потягивается, разворачиваясь в сторону двери — и Бакуго клянется сам себе, что смотрит исключительно на обтянутую черной тканью спину. И исключительно с выдержанной неприязнью. Все его тело напряжено до предела — длинная рваная футболка, в которой он ходит только дома, еле скрывает последствия внезапно организованного пирсинга. И Кацуки очень хочет поскорее закрыть за кудрявым недоразумением комнату изнутри и остаться наедине с собой и своими проблемами с головой — потому что ничем иным такое сильное возбуждение от вида мучающегося от боли Деку быть просто не может. — Спасибо, Каччан, — у двери Деку останавливается и разворачивается, улыбаясь. — Классно, что ты такой разносторонне талантливый. — Будешь должен, — хмуро отвечает Кацуки. Щелкает замок, и он с тяжелым вздохом падает в еще теплое кресло, опуская голову и зарываясь пальцами в волосы. Вся процедура занимает от силы минут пять, но он чувствует себя так, словно пробежал марафон. Чтобы он еще хоть раз повелся на такую просьбу — да ни за что. Пусть Деку валит в салон, если ему так приспичит, и плевать, что Кацуки сам проболтался, что долго этим занимался, а потом сам же согласился. Ну его нахрен. Безопаснее будет. Для Деку или для самого Кацуки — тут уж с какой стороны посмотреть. Изуку уходит по коридору в приподнятом настроении, напевая прилипчивую мелодию, и улыбается сам себе — вот это реакция, вот это Каччан непрошибаемый. А он-то думал, что наверняка угадал с его садистскими наклонностями, и тот точно не выдержит — сделает что-нибудь, чтобы уже разъяснить эти бесконечные недомолвки. Задумчиво потеребив штангу, Изуку сжимает зубами свое пока непривычное приобретение и тихо фыркает — наверное, теперь Каччан думает, что он всегда себя так ведет в салонах. Или, что еще хуже — что он мазохист и любит боль, если из раза в раз продолжает за этим приходить. Изуку хмыкает. И ведь Каччан даже не заподозрил подвоха, увидев все его украшения и тату. Хотя должен бы был, вроде умный парень. Язык прокалывать оказалось совсем не больно, как Изуку и думал — почти ничего не почувствовал. Да и мешать наверняка не будет, надо только привыкнуть. Можно будет потом попросить Каччана еще что-нибудь ему проколоть, не такое невинное как язык, и посмотреть, что из этого получится. Все-таки хорошо, что никто не знает о его высоком болевом пороге. Удобно.