Наемник
31 октября 2017 г., 23:57
— Мама, кто это? Почему волосы белые?
— Милосердная Мара...Не смотри, Анука! Иди в дом, живо!
не очень чистой чистой кровати, заботливо застеленной хозяйкой корчмы, которая весь вечер двусмысленно подмигивала и хихикала в присутствии подозрительного эльфа, нагло восседал тот самый молодой норд, затеявший избиение себя потасовку с наемником - бандитом. Он, извечно будучи в своем любимом капюшоне, нагло улыбался мужчине при свете неполной луны и, грациозно закинув ногу на ногу, покачивал некогда красивым и дорогим сапогом на высокой шнуровке.
— Будешь моим спутником?
Темный тип медленно обернулся, снимая полотенце со спинки придвинутого стула. Молчание затянулось. Слишком затянулось. Эльф, не сводя горящего алого глаза с нахальной персоны, раздумывал над дальнейшей судьбой паренька. Мужчина метался между двумя вариантами: первый вариант предполагал вышвыривание ошалевшего юношу за дверь ну или в окно, зависит от действий норда; второй вариант был не слишком гуманным, ибо он копировал первый вариант, но с дополнительными действиями со стороны мужчины, которые могли продолжить увеселительную программу, начатую наемников в трактире часами ранее. Но внезапно победил третий вариант, которого предположить не мог даже остроухий.
— Вот так быстро? Что, даже не узнаем друг друга поближе? Знаешь, мне хотелось бы красивое кольцо, — лениво, но в то же время холодно протянул лесной эльф, вытирая подбородок полотенцем от мыла и пены.
Было в его движениях что-то неспешное, грациозное, будто кошачье, но в то же время смертоносное и крайне опасное. Паренек смекнул это еще тогда, когда орущий наемник убежал прочь из таверны с подожженной стрелой в заднице, ведь никто, совершенно никто не видел, как она там оказалась. Никто, кроме норда, получившего прилив адреналина в тот момент. Но вернемся к нашей ситуации.
Пепельноволосый нахмурил лоб, открыл рот и тут же его закрыл, подозрительно точно пародируя рыбу, пытающуюся дышать в умелых руках рыбака. Эльфа данная глуповатая физиономия позабавила, однако внешне он остался холоден и спокоен, ровно как и его голос. Наконец норд смекнул, что к чему, и тут же заметно поумнел, лицо его прояснилось, однако на щеках выступил яркий румянец.
— Я неправильно выразился. Не хочешь ли ты сопровождать меня в опасном и героическом путешествии в древний...
— Я разве похож на наемника? — эльф, доставший из платяного шкафа у двери свежую льняную рубашку, неспешно и лениво ее натянул, демонстрируя многочисленные шрамы, украшающие все тело.— Что-то не припоминаю, чтобы подавался в эту профессию. Если это все, можешь идти. Либо я тебя сам выпровожу.
— Ты похож на человека...то есть, на эльфа, способного взглянуть в лицо опасности и дать отпор любому докучающему типу. Я вижу, тебе надоело протирать штаны в кабаках и тавернах. Так же по тебе заметно, что...деньгами ты не разбрасываешься. Я же не за бесплатно предлагаю!
— Что ты не понял в моих словах? Хорошо, скажу понятнее: пошел вон, иначе я тебя пинками выведу, - голос длинноухого все больше приобретал угрожающие нотки, а в руках неизвестно когда оказался тот самый красивый кинжал, сверкающий холодной опасностью.
— Все угрозы, угрозы... Но ты подумай! У тебя есть отличная возможность разбогатеть и набрать всяких сувениров из курганов! К тому же у тебя появится отличный опыт. Может, тебе даже понравится...— молодой норд осекся, видя, что потенциальная угроза двинулась к нему большими, но медленными шагами. - Все, все! Ухожу! Но ты упускаешь отличную возможность...
Юноша, так и не добившись своего, вскочил с порядком примятой постели, отряхнул свой дорожный плащ с капюшоном и, поправив кожаную курточку, нарочито медленно направился к двери, думая, что заинтересовал своим предложением странного типа. Он никогда не ошибался, особенно в таких вещах. Но холодный и бархатистый голос его не окликал, и мальчишка начинал беспокоиться.
— Может, все же...
— Вон!
Дверь с грохотом захлопнулась, парня и след простыл, будто и не было его назойливой персоны. Эльф с тяжелым вздохом опустился на помятые простыни, которые и до нахального малого не были идеально выглажены, устало потер болевшие от тусклого света глаза, наконец откинулся назад и прислонился к холодной и мертвой стене, за которой скребся еще не уснувший жук. Пораскинув мозгами, мужчина все же принял, как впоследствии оказалось, очень неудачное решение.
— Сколько я получу? — голос по-прежнему напоминал убийственный Скайримский лед, однако нотки усталости все же прослеживались в нем.
— Я знал, что ты не сможешь удержаться! — нордик тут же распахнул дверь и гордо вошел в комнату, сверкая белозубой улыбкой. — Ну, сорок процентов от того, что мы найдем в кургане. Идет?
— Требую часть платы сейчас.
— Но у меня нет ни монетки!
— До свидания.
— Пятьдесят процентов добычи твои.
— Пятьдесят пять.
— С тобой приятно иметь дело! — вновь сверкнул зубами юнец в победоносной улыбке, будто бы и не сомневался в обратном исходе. — Выходим завтра утром, будь готов. Ну и...
— Что еще?
— Я могу переночевать здесь?
— Первая брачная ночь?
— До завтра! — тут же сообразил норд, бодренькой походкой направляясь к крепкой двери.
— И еще, парень.
— М?
— Что-то я не припоминаю, чтобы разрешал тебе обращаться ко мне на "ты".
Кто я?
— Еще один эльф... — Вы видели его лицо? Половина обожена, а глаз вообще слепой.Ничего не помню.
— Да гнать его, паршивца, нужно! — У него бледная кожа...не вампир ли? — Какая разница? Он другой, здесь этого не любят.Вампир? Кажется, я...
— Чужак.Огонь. Был лишь огонь.
— Урод.Рука... что случилось с рукой?
— Поганый эльф. — Лекаря сюда! Лекаря!Все болит. Почему правый глаз не видит?
— Пусть подыхает, словно собака. Говорю вам, от эльфов одни беды. — Да поможет мне кто-нибудь его поднять?!Помощь? Я...я помню...
— Брось его, он почти мертв.Что ты помнишь?
— Убирайся прочь с земли нордов, босмер!Огонь. Ненависть. Клыки.
Множества лиц, голосов, неприязненных взглядов. Камень. Камень в лицо. За ним помидор. Это что, бутылка? Все в лицо, в лицо поганому уроду - альбиносу. Выродок,ублюдочный эльф, сучий сын, урод...Кто я?
***
За окном выла и бесилась метель, разбрасывая свои колкие кинжальчики-снежинки в лицо всем беднягам, попавшим в белый смертельный буран. Ветер пел печальные песни, выл их, затягивал долгий и душераздирающий мотив, больше походящий на стон умирающего, а вдалеке подхватывал одинокий матерый волк, потерявший все, даже сегодняшний ужин, обиженный несправедливостью жизни. Те, кому не повезло спрятаться от убивающего холода в стенах своего дома или хотя бы таверны, уже, скорее всего, кормили собой суровую почву Скайрима и не менее суровых обитателей этой земли. Выжить в такую непогоду под силу лишь нордам, которых с раннего детства природа родного края отлично закаляет, или же тепло одетым путникам, но меха нынче дорогие, а звери свирепые и голодные. Видимо, жестокий климат влияет не только на тело, здоровье и иммунитет нордов, но и на их характер. Подобно своей родине, суровые обитатели холодных земель не терпят чужаков, не привыкших к столь беспощадным условиям, чужаков, имеющих другие взгляды на жизнь, на обычаи, да даже на Богов. Но не стоит судить так предвзято, не все жители севера презирают и ненавидят чужеземцев, просто они стараются не разглашать об этом, чтобы спастись самим от косых взглядов, плевков и камней в окно, а иной раз и в лицо. Кружки звучно стучали об столы, смех звучным хохотом прокатывался по и без того шумной таверне, перекрывал громкие разговоры об извечном, то есть о меде, славной драке, охоте и девушках. Были и тихие разговоры, но велись они с опаской, скрытно, собеседники наклонялись друг к другу, чтобы какой-то оборванец ненароком не услышал лишнего. Помимо всего прочего, звучала громкая музыка не одного, а сразу двух бардов, что было довольно-таки редким зрелищем. Каждый музыкант старался обхитрить и победить соперника, поэтому музыка была не музыкой, а битвой, состоящей из песен, звуков и громких голосов. В этой ночлежке, как и во всякой другой, пахло луком, жаренной рыбой и мясом, чесноком, медом, дымом, кровью, дешевым вином и потом. Как и во всякой другой ночлежке, были здесь разные посетители. В левом углу на одиноком стуле восседал закованный в железо наемник, жадно опустошающий кубок с пивом и бросающий хищные взгляды на симпатичную девушку-барда, отчаянно соревновавшуюся со своим "коллегой по профессии". За столом ближе к середине восседала компания давних друзей, вновь встретившихся спустя многие года. Они то громче всего вспоминали былые подвиги, славу, падения и ошибки, прошлых товарищей, сложивших голову в хорошем бою, а воспоминания, как правило, поддерживались кружкой меда или пива и громкими тостами, причем с каждой кружкой тосты становились все бессмысленнее и натянутее. По стенам таверны расположились либо странствующие торговцы и путешественники, либо местные жители, вышедшие отдохнуть от дневной рутины или спастись от надоедающих родственников и детей. Они , в основном, вели себя тихо, постоянно озирались по сторонам, сидели, откинувшись на стулья и задумчиво подняв голову к потолку, или же общались с соседями, знакомыми, родственниками или врагами, причем часто разговоры сопровождались бранью, хлопком по столу или смехом, который через мгновение затихал. Были в таверне и бандиты, пришедшие развлечься и по возможности умыкнуть что-то, что можно было бы неплохо продать или обменять. Их, скорее всего, выгоняли из таверны ровно тогда, когда они начинали вести себя слишком уж подозрительно и тихо, хищно сверкая глазами по сторонам. Помимо всех вышеописанных, были и повар, хозяин или хозяйка таверны, местный пьяница, пришедший клянчить денег на выпивку, помощник по хозяйству и парочка хорошо оплаченных вышибал, от взгляда которых хотелось поскорее сбежать прочь, на стужу и убивающую метель. Корчма как корчма, ничего особенного. Были в этой таверне, как и в любой другой, посетители, не подходящие ни под соседа, ни под друзей, ни под наемников, ни под бандитов. Темные личности, держащиеся в тени все время, незаметные, но опасные противники, не любящие, когда их отвлекают. Как раз в этой совершенно обычной корчме и остановился один такой тип. Разговаривать он не разговаривал, только лишь попросил сытный ужин и бутылку эля, а после, оккупировав свой темный и неприметный угол, не спеша уплетал богатый и прямо-таки королевский ужин, лишь иногда поднося бутыль с выпивкой к черной пропасти капюшона, скрывающей лицо мужчины. Да, определенно мужчины, ибо такой большой и крепкой фигурой не могла обладать ни одна самая хорошая воительница Тамриэля. Силуэт странной личности был плотно закутан в черный дорожный плащ, явно потрепанный временем. Почему странной? Да потому, что из-под капюшона мерцал яркий алый глаз, то и дело останавливающийся на отдельном посетителе, изучающий каждую черту лица или же предмет одежды, а после, видимо, не найдя чего-то нужного, перемещающийся на следующего человека или не человека. Впрочем, кому нужна эта скучная фигура в черном? Давайте лучше взглянем на паренька, который прибыл последним в шумную и теплую таверну. Голова была покрыта капюшоном, хорошо припорошенным снегом, но пепельные волосы чуть ниже надплечий выбивались из-под капюшона и падали на ключицы. Лицо парня чуть посинело от холода, ресницы, скрывающие странные и необыкновенные глаза, покрылись инеем, а зубы отбивали сбивающуюся и неритмичную чечетку. Одет юный норд был в кожаную броню, которая порядком износилась за время пользования. Хозяйка корчмы, увидев, что новый посетитель буквально с ног валится от холода и усталости, поспешила предоставить новому гостю максимум удобств, а именно стул около огня в камине, согревающий травяной настой и теплую булочку, предварительно взяв протянутые в кожаном мешочке септимы. Пересчитав свой улов, хозяйка показала далеко не белые и не ровные зубы в хищном оскале, представляя, что еще можно предоставить гостю за те монетки, что остались. Гость, отогретый и откормленный, расположился на стуле с максимальным комфортом: ноги подставил обжигающему теплу огня, свою походную сумку сбросил рядом со стулом, ближе к камину, чтобы просушилась, а глаза прикрыл, смакую вкус отличного нордского меда, который принесла тепло настроенная хозяйка корчмы. Однако комфортно и славно провести время ему не дал подозрительный темный тип, наблюдающий с гораздо большим интересом за новой персоной. Светящийся алый глаз буквально впивался в лицо юнцу, как недавние снежинки метели, неприятно ранил. Прибывший норд с беспокойством поелозил на месте, будто бы сидел на раскаленных углях, поискал взглядом собеседника для отвлечения внимания странного мужчины в углу, а после, завидев большущего, как кабана на стероидах, наемника около прилавка таверны, мигом отправился к нему, на ходу поправив порядком съехавший капюшон. Конечно же, свою сумку странный юнец не забыл. Парень, начав торговаться с наемником , больше смахивающим на пропитого бандита с лысым черепом в татуировках, по поводу услуг, предоставляемых телохранителем, был поднят на смех все тем же наемником-точно-не-бандитом, как он сам себя позиционировал. Разговор, натолкнувший наемника на столь бурную реакцию, происходил следующий: — Ну, допустим, я соглашусь сопровождать тебя по всему Скайриму. Но для каких целей, юнец? Ты только от груди матери оторвался! — Мои цели мало тебе касаются, однако, дабы удовлетворить твое любопытство, сообщу, что ищу одну очень интересную и нужную мне вещь в древних курганах, и... — Ха! "Дабы удолетоворить твое любопытство..."! Ишь, каких слов понабрался, заморыш. Ну, хорошо, спасу я тебя от всех опасностей. Сколько ты готов мне заплатить, чтобы я согласился охранять твою тушу в пути? — Двести монет. — "Двести монет"! Нет, вы слышали, добрые люди? Двести монет за то, чтобы я рисковал своей шкурой ради тебя, мелкий засранец? Мне же, так сказать, надыть детишек кормить, женушку, ночлег сыскать. Ха-ха, "двести". Мое слово — пятьсот. — Что ты собрался делать за такие деньги? Перетрахать всех девушек города? Триста и точка. — Тебя батька с мамкой не учили, что перед сильным слабый должен на коленях ползать, чтобы не огрести? — голос наемника приобретал угрожающий тон, рука легла на ручку булавы, спрятанной за пояс. — Уважаемый бандит, речь идет не о моем воспитании, а о твоей работе. Мое последнее слово — три сотни монет за... Парню не дал договорить наемник, умело ударивший кулаком прямо в щеку новому гостю, да так, что бедняга свалился со стула спиной назад под дружный хохот собравшихся. Большинство народа уже давно следили за расшумевшейся "парочкой", так что сейчас ожидали продолжения представления. Молодой парень, не вставая с пола, утер рукавом кровь с краешка губы, задетого кулаком лысого бандита, что-то прошипел под нос, а после выругался достаточно громко, чтобы услышал каждый развеселенный посетитель. Лысый "семьянин" не дал встать поверженному "противнику", схватил парня за грудки и ударил по лицу на этот раз самыми костяшками пальцев, отпуская ткань одежды так, чтобы мальчишка упал вновь. Публика начинала ликовать, подбадривать и улюлюкать, настраивая на драку еще сильнее. Белоголовому парню это совершенно не нравилось. Не нравился железный привкус крови, не нравился чуть шатающийся зуб, не нравилась боль, пульсирующим комком отдающая в разбитую щеку и губу. И ему совершенно не нравилась желтозубая улыбка пропитого разбойника. Юнец решил ее подправить. Лишь только юный норд собрался поцеловать кулаком грязную, небритую и грубую кожу лица наемника, как последний неожиданно вскрикнул и схватился за свою, по-другому не выразиться, задницу. Отчетливо пахло горелым человеческим мясом и подпаленной броней. Лишь только желтозубый бандит повернулся к публике спиной, все разразились еще большим хохотом, напоминающим лай собак, приветствующих хозяина после долгого отсутствия. С визгами, совершенно не соответствующими наружности бритоголового, точно-не-бандит вылетел из таверны, чтобы приземлиться в снег пострадавшей частью тела. Таверну заполнил дружный хохот, который не стихал еще довольно долго, а пепельноголового парня угостили за столь отличное шоу дополнительными пирожком и кружкой эля. Но никто и не догадывался, что за поджог "драгоценной" части тела наемника был в ответе тот мрачноватый скучный тип в черном, что с момента прибытия молоденького путешественника пристально следил за ним. Никто, кроме самого пострадавшего парня.***
За окном уже давно раскинула свои объятья ночь, мягко укутывая уставший за холодный и, возможно, утомительный день мир. Ледяные просторы Скайрима и днем - то не отличались особой дружелюбностью, что уж и говорить о темной, пустой, пугающей и неизвестной ночи. Метель чуть стихла, теперь за окном кружили большие, как бабочки, хлопья снега, укрывающие замершие деревья, почву и растения холодным одеялом, которое — как иронично — согревало. Шума в таверне поубавилось, в ней остались только путники, что решили выбрать местом для ночлега именно этот трактир, бездомные, которых пускали на ночь погреться, и работающие здесь люди, готовящиеся ко сну. Все в таверне потихоньку засыпало и замирало, даже жуки перестали скрестись в шкафах и комодах, а крысы закончили бесконечную беготню на чердаке. Субъект в черном тоже готовился ко сну. Его темная и мрачноватая одежда аккуратной стопочкой покоилась на табурете в углу, в то время как хозяин одеяний старательно разглядывал и корчил гримасы зеркалу, с помощью которого сбривал нежелательную щетину, колючим ковром покрывающую щеки и верхнюю губу. Пора пару слов сказать и об внешности данного мужчины: типичный накаченный самец ( простите ) , которого чаще всего нанимают телохранителем знатных особ, однако, безмозглой грудой мышц он не был; лицо внушало ужас не столько огромным шрамом от ожога на большую правую часть лица, задевающим глаз и делающим его слепым, сколько пронзительным алым взглядом, впивающимся во все, что попадало в его поле зрения, и сожженными губами, открывающими страшные клыкообразные зубы, чаще всего присущие крупным хищникам; нос был благородным, с горбинкой, профиль только на монетах и чеканить; чаще всего белоснежные волосы забраны или в пучок, или в высокий хвост так, чтобы на лицо не попадала ни одна прядка. И, словно вишенка на торте, козлиная бородка, по цвету напоминающая что-то среднее между пеплом и костной мукой. Ах, да. Совсем вылетело из головы. Его раса - лесной эльф, так что всякий уважающий себя норд не упускал возможности поглумиться не только над внешностью остроухого, но и над его происхождением. Однако они не были такими самоуверенными с кинжалом в ребрах или ядом в их любимом меде. Этот мужчина был очень опасным противником, и все это знали, точнее, понимали лишь по одному его виду или взгляду, коим он одаривал особо любопытных. Стряхнув мыльную пену с очень красивого и опасного уже только по виду кинжала, который исследовал не одну пещеру ребер и шей врагов его хозяина, длинноухий кинул быстрый и какой-то отрешенный взгляд на отражающуюся в серебряной поверхности зеркала комнатку, снятую им на одну ночь у хозяйки трактира. К слову, помещение не было особо просторное, максимум, что в него влезало, кровать, скромненько приютившаяся у окна, через которое пробивался свет уполовиненного диска луны, шкаф в углу около двери, выглядящий как огромный великан, готовый в любой момент сцапать незваного гостя, сундук, словно потерянный волчонок прибивающийся к боку мамы - кровати, и небольшой столик со стуликом, плотно вцепившийся своими дубовыми ножками в последнее спасение — пол, на котором (на столе) уютненько расположилось небольшое зеркальце. Но было что-то чужое и незнакомое в полюбившейся за столь короткое время комнатке. Тщательно осмотрев в зеркало свои скромные хоромы еще раз, лесной эльф наконец-таки нашел причину, по которой снятая и ставшая привычной комната вдруг вызывала такую неприязнь, настороженность, чуждость и... что-то еще, чего мужчина пока понять не мог. На***
Белоголовый лежал на кровати без сна, думая о сегодняшнем дне. Во что он ввязался? И что его дернуло сопровождать это нахальное, хлипкое, бездумное и неразумное существо, по ошибке названное нордом? Ах, ну да, конечно. Его заставили совершить такой глупый и безумный поступок пара септимов, валяющихся на дне кожаного кошелечка и в разных карманах одежды. Если бы не его финансовое положение, эльф бы и под страхом смерти не согласился сопровождать того нахального молокососа. Но, как говорится, хочешь жить — умей вертеться. А остроухий умел и жить, и вертеться ради жизни. Поворочавшись в холодной и , несмотря на все, уютной постели, он наконец-таки заснул через пол часа, полностью погруженный в нерадостные мысли о последующих днях, проведенных в компании нового "нанимателя".
