Плацебо

Его лёгкие выгорают от каждого последующего глотка кислорода. Просто — горят. Плёночные мешки с воздухом спекаются от жара. От каждого вдох-выдох. Вдох. Выдох. Кажется, так говорил тренер по аэробике, на которую его однажды затащила Кэролайн. Вот так — быстрый вдох. Долгий выдох. И главное — не сбиваться со счёта. В голове всегда должны тикать часы — отсчитывать секунды, минуты, вдохи. Тик-так. Тик-так. После трех полных оборотов стрелки Деймон, кажется, снова может говорить. Его голос пробирается на язык, но так и не выбирается наружу — мнется где-то там, тает и стекает обратно в горло свинцовыми каплями. Застывает. Елена хлопает своими блядскими ресницами, и высохшая тушь чёрным пеплом сыпется ей на щеки. У неё белый — мятый после ночной смены — халат, да и сама она выглядит помятой. Елена говорит — я планирую свадьбу в июне. Елена говорит — ты ведь не против, да? И все её вопросы кончаются точками, и каждая точка — тупик. Никаких развилок, никаких путей обратно. Деймону хочется встряхнуть её за плечи — раз, два, три (часы все ещё тикают, слышишь?), пока из её маленькой головки не вылетит вся дурь, а мозги не встанут на место. Встряхнуть и сказать — хоть что-нибудь. Одно слово. — Елена? И больше. — Ты правда хочешь праздновать нашу свадьбу в день смерти моего брата? Читать: ты, блять, совсем рехнулась?.. — Мы не можем скорбеть вечно, Деймон. Читать: у меня нет на это времени. Елена бережёт свои секунды. Они — для живых. Деймону приходится изо всех сил завинтить себя, чтобы не затопить комнату криком. Ему мерзко-мерзко-мерзко, и хочется смыть с себя всю грязь вместе с кожей, и смотреть, как её уносит в водосток. Смотреть-смотреть-смотреть. Если время привычной человеческой скорби равняется году, то Деймону совсем не хочется быть человеком. Но назад уже не шагнешь — позади провал. Оступишься — полетишь. Захочешь — не прыгнешь, потому что за грудиной рвано бьётся трусливое человеческое сердце. И его не вырвешь, не сожмешь в ладони и не увидишь, как оно истекает кровью. Сам истечешь быстрее. — Деймон? Что ты думаешь? Сказать хоть что-нибудь, помнишь? — Деймон? Одно только слово. — Хорошо. Двести лет вампирской жизни в топку. Деймон [почти] счастлив, что Стефан этого не видит. Стрелки в голове замирают где-то на половине восьмого. Бессмыслица. А после он пьёт — много, долго, прожигая алкогольные дыры у себя в желудке. У бурбона нет срока годности, а у Деймона теперь — есть. Какая глупая ирония, а, парень? Он — початая бутылка какой-то дряни; тридцать-сорок лет — и выдохнется. Деймон пьёт, чтобы на утро проснуться в чужой квартире, где стены пахнут ромашкой и клеем, с опухшим лицом и дикой головной болью. — Ну и видок у тебя. — Я дам тебе пять баксов, — его язык с трудом отклеивается от нёба, — если ты замолчишь и принесешь мне воды. Пожалуйста? Читать: ещё один звук, и мой мозг растечется прямо по этому чудесному ковру. Читать: даже если этот звук — твой милый голосок, Беннет. — Оставь. Снимешь себе потом какую-нибудь бюджетную шлюху. Ну, или её демоверсию. Бонни звенит нарочно громко, размешивая в стакане таблетку аспирина, и попутно пролистывает тонну эсэмэсок от Елены, зачитывая вслух самые, на её взгляд, забавные. — «Хлеб, прокладки, апельсины, выключатель в кухню, презервативы»… — ещё не готов к маленьким деймонятам? — Положи телефон. — «Кэролайн ужасно полнит то зеленое платье, хотя она и без него не красавица» — ух, как лицемерно, учитывая, что она сама посоветовала Кэролайн его купить. — Бонни. — «Не могу говорить, я на курсах» — у них новый, просто супер-горячий преподаватель, ты знал? — Бонни! На его небритых щеках выступают бордовые пятна, и Деймон прячет лицо в подушку — это он-то краснеет? Увольте. Бонни смеётся, бросая мобильник на одеяло. И Деймона, вперемежку с мальчишеским стыдом, наполняет гордость, ведь выбить из Беннет улыбку — что-то за гранью реального, почти восьмое чудо света. И он честно не знает, кого в этом винить — мертвого идиота Энзо, живого себя, Вселенную с её чёрными шуточками… Неважно. Пройдено все, и следовательно— Никаких следовательно. Чисто. Голо. Бонни закидывает руки за голову, щелкает застежкой лифчика, и Деймону вдруг — неловко. До странного холодка на дне глотки и мокнущих ладоней. Отвернуться? Не смотри — приказывает себе Деймон. И смотрит. У Бонни тонкие шрамы на лопатках — как засечки от чьих-то когтей — и натертые грубыми лямками плечи. Короткие волосы едва доходят ей до первого позвонка. Под кожей — ломкие птичьи кости, кажется, вдохнет чуть глубже — и рассыпется. Бонни натягивает истертый на локтях свитер, бросает в сумку пачку мармеладок, поворачивается, — и он не успевает стряхнуть с неё свой взгляд. — Запри дверь, когда уйдешь, хорошо? Хорошо? — Бон? — Если хочешь спросить моего совета насчёт свадьбы и жизни в целом — не надо. Я не тот человек, Деймон. — Так ты уже знаешь. — Эсэмэска от Елены пришла быстрее, чем ты успел влить в себя первую стопку. Он молча поднимается, бродит по комнате, выуживает футболку из кучи белья на кресле. Пахнет Беннет — терпко, горько; запах трав, дымящего костра и, совсем немного, фруктового шампуня. Деймон незаметно тянет воздух. Вдох. Вдох. Вдох. Часовые механизмы оживают со скрипом. И счёт сбивается — единица идёт после тройки, и все летит к чертям. А казалось, что хуже быть уже не может. Казалось, что мёртвый давно изнутри — адским пламенем выжженный, до самого основания вытравленный жидкой человечностью. Казалось, что остался только его проржавевший от времени скелет. Казалось, казалось, казалось. — Эй? Ты чего застыл? Казалось, что и Бонни больше нет — задвинута в самый дальний угол его души, забыта, заставлена всякого рода хламом: отрицанием, отчаянием, принятием. Так ведь было проще — вычеркнуть её. Читать: помнить, что после «я люблю тебя», необдуманно брошенного спятившей Бонни тогда, в лесу, совершенно точно было «как и Елена любит». Читать: благословить её и Энзо на счастливую жизнь с кучей детишек, собакой и белым штакетником. Читать: струсить. Я такой трус, Бонни Беннет. — Я люблю Елену. И Деймон не поворачивается даже, потому что её чертов запах все ещё на его пальцах, потому что она дышит одним с ним воздухом прямо сейчас. Стоит и дышит. Не считая вдохи. — Я люблю Елену, — снова. Его спасательная мантра. Я люблю Елену — на повтор. Потому что самокопания — дело гиблое, потому что заветного чудо-выключателя за ребрами больше нет. Его время кончается, помнишь? Секунды, минуты, часы — их недостаточно для чего-то кроме. — Тогда поступи правильно. Читать: не смей поганить память о Стефане. Читать: не смей жениться на Елене-чертовой-Гилберт. Читать: не смей снова оставлять меня. И Деймон дышит, дышит, и в каждом вдохе только неизбежность и безнадежность. И целлофановые лёгкие его выгорают от каждого глотка кислорода. И циферблатные стрелки у него в голове описывают новый круг. Бонни наконец уходит. Деймон знает, что на его свадьбу она не придёт — ей проще побыть на кладбище вместе с Кэролайн и положить цветы у надгробия убийцы. Ей проще поступить правильно. Выдох. Вдох. Щелчок дверного замка. Я такой трус, Бонни Беннет. Я такой трус.