Ментол

      Туманов Олег не знал слова "много". Конечно, чисто гипотетически он не знал еще многих слов, но конкретно незнание этого количественного обозначения доставляло ему массу неудобств. Даже когда он был сыт, но ему предлагали поесть еще, он накидывался на предложенное яство с таким рвением и самоотверженностью, будто этот кусок мяса/пирожного/картошки решает, будет ли существовать сей бренный мир или нет. Впрочем, это не объясняет того, почему у Олега всю сознательную жизнь был стабильный недовес, эдакая пакостная особенность, которая ему пользы не приносит, только завистливые возгласы всех знакомых девушек. Предложил он один раз Ире с филфака отдать ему свой жирок, так она обиделась смертельно. А ведь он хотел сделать благое дело! Тем более они сами частенько хихикали: «Олежек, вот бы нам твой организм!» Значит, им можно хотеть его организм, а ему их жир — нет? Шовинизм и половая дискриминация, одним словом.       Женя потом популярно объяснил, дескать, женщинам вообще нельзя говорить, что в них есть жир. «Но ведь это нормально! — возразил тогда Олег. — У всех людей есть жир, без него мы бы сдохли!» Но Женя ответил, что женщины состоят из костей и мяса, а лучше вообще без мяса, лучше только кости. И на вопрос: «Олег, а мне, может, стоит скинуть пару кило?», нужно реагировать не иначе, как смертельным удивлением и заверениями, что если она скинет хотя бы пять граммов, то будет при смерти из-за анорексии.        «Как сложно», — подумал Олег и закинулся еще одной рюмкой коньяка. Зачем? Потому что Туманов Олег не знает слова «много».       За массивным круглым столом, почти что рыцарским, только с бутылками коньяка и водки, сидело десять человек. Обычно они собирались впятером, но в этот раз их компания объединилась с другими людьми, имена которых Олег не запомнил, потому что там не было девушек, а если точнее — симпатичных девушек. А ведь Туманов был пьяный. И красивее девушки от этого не стали. Значит, случай был реально плачевный. Из нормальных тут была только Маринка, которая предпочитает обхаживать только Костю и на всякий случай Никиту. Костю — потому что он высокий ублюдок, а Никиту — потому что он загадочный писатель-поэт. Загадочным Никита был только для девушек, в кругу друзей он превращался в умственно отсталого растамана, поэтому Олег мрачно посматривал на объекты обожания Маринки и тихо завидовал, сам того не понимая. Может быть, потому что ему нравилась Марина, а может быть, потому что Марине нравился кто-то и не нравился сам Олег. Бар «Коматоз» стал любимым пристанищем Туманова и его приятелей после того, как Женя выдвинул неоспоримый аргумент в пользу этого заведения. «Ну вы представьте, братья! — радостно вещал он. — Вот напишет мне Ник: «Женя, а ты где?». А я такой: «Я в коме». И грустный смайлик в конце. Эдакий каламбур. Забавно, шо песец!»       Стоит отдать бару должное, в этом смраде любой почувствует себя в коматозе, и поэтому заведение полностью оправдывало свой статус. После седьмой стопки Олег увлеченно рассматривал свои дреды и тихо ужасался, как же они похожи на вытянутых личинок. Сигаретный дым путался в волосах сидящих, юрко проскальзывал меж пальцев и создавал видимость плотности воздуха, который без глотка коньяка и не вдохнешь. Больше всех накачивался Волков, а наравне с ним Женя, все время останавливая Костю во время очередной стопки и предлагая произнести тост. У Кости при этом был такой озверевший вид, что Туманову оставалось только удивляться, откуда в Жене столько смелости и веры в человеческую сущность Кости. Компания заметно оскудела, остались только отъявленные завсегдатаи, да Маринка, которая не пила, но старательно делала вид, что уже вдрабадан. — А теперь тост! Волков, а ну, фу! Брось каку и скажи тост! Ну-ка тост! — Женя поднялся с места и отсалютовал бокалом, расплескивая жидкость на матерящегося, как сапожник в двадцатом поколении, Никиту. — За молчаливого Евгения! Существо мифическое, как Ктулху, но полезное и более впечатляющее, — помог Волкову Ник, вытирая с темных джинсов алкогольные разводы.       Никита Кораблев, в народе называемый Ником, был белокурым молодым человеком, девятнадцати лет от роду. Ник, судя по внешности, был продуктом соития Пушкина и Киану Ривза, а оттого родился кудрявым и харизматичным, хотя красивым назвать его было ну никак нельзя. Орлиный длинный нос, нездорово-бледного цвета кожа и водянистые светло-голубые глаза. Настолько светлые, что не сразу понимаешь, где начинается зрачок. Все эти детали вкупе создавали собирательный образ юноши не от мира сего, а именно этот образ, как оказалось, сильно привлекает барышень. Ник по этому поводу не расстраивался, ему нравилось внимание. Он набрасывал проходные стишки, посвящал эти стишки женщинам, а те таяли, как мороженое на солнце, и растекались по асфальту его улыбчивой жеманности. Сам по себе Ник был донельзя прозаичен. Ему не нравились женщины, ему нравилось их внимание, и то, что эта заинтересованность добавляет ему авторитета. Иными словами, на Мариночку сейчас не обращали внимания ни Костя, ни Ник. Олег грустно пялился на свои волосы, а потом, перегнувшись через стол, сунул длинный спутанный локон под нос Косте: — Волков, скажи, похоже на личинку?       Костя отнесся к вопросу очень серьезно и действительно несколько секунд вглядывался в предложенное диво. Волков смотрел, даже трогал и глубокомысленно изрек: — Пойду отолью, — и удалился. Олег обиделся и сел на место, обратившись к Славе, про которого все успели забыть. — Слава, ну как ты? — Как евнух в борделе, — мрачно огрызнулся тот. — Ну-ну, Славик, подумаешь, пить нельзя. Зато можно наслаждаться компанией своих товарищей! — милосердно успокоил друга Олег, собирая дреды в хвост.       У Станислава Морозова, выпускника Института N, наблюдался страшный недуг, который по своей драматичности с лихвой может переплюнуть некоторые серьезные заболевания — аллергия на алкоголь. Парень этот не любил посиделки, был мрачен и молчалив, смотря на окружающих тлеющими углями черных зрачков. Олегу всегда казалось, что он всех ненавидит, ненавидит даже себя, но почему-то переступает через собственные убеждения и идет посидеть с ними в баре. Это «почему-то» зовется Евгением, который систематично тягает мрачного Славика, а потом забивает на него болт и прочие забивающиеся предметы, увлекаясь более общительными друзьями. — Слышали, кстати, про убийства на Баженовой? — Маринка, явственно ощущая, что не сможет сказать ничего вразумительного, решила перейти в активное наступление — говорить о всякой чернухе. Маринке было двадцать лет, причем иногда она выглядела на пятнадцать, а иногда в два раза старше. Олег не считал ее шибко привлекательной, но понимал, что объективно Марина очень красивая, особенно фигура: осиная талия, красивые бедра, она была похожа на куклу Барби телосложением и на хурму интеллектом. Про хурму это не его слова, так говорил Волков, а она и рада была. Хихикала, как дурочка, хотя он ее, по сути, в лицо оскорбил. Волков, как считал Олег, настоящий мудак. Весь из себя такой мрачный, сложный, будто бы пережил всё на свете и даже больше. Почему-то все хохотали от его, Кости, шуток, хотя они были абсолютно несмешные. Почему-то все слушали его затаив дыхание, хотя говорил он что-то до жути неинтересное. Почему-то Костя нравился всем, а на Олега обращают внимание только тогда, когда их идол уходит. Ну, разве это справедливо? — Баженовой? — переспросил Женя и икнул. Его кудрявые рыжие локоны забавно подскочили, совсем как в мультике. — У нас же Костенька с улицы Баженова, разве нет? — Оттуда-оттуда, — покивал Никита, допивая пиво. — Так убийства разве? Я слышал, что только ограбили какого-то мужика, угрожая ножиком, да пытались девушку изнасиловать, но не получилось, потому что кто-то вышел и разогнал их. — Улица эта всегда была беспокойная, — внезапно вступил в разговор Слава. Это было так неожиданно, что Женя схватился за сердце, совсем забыв о существовании Морозова, а тот продолжил: — Лет пять назад по этому району после десяти вечера желательно было не ходить, если, конечно, нет стремления, чтобы травматолог собирал, как паззлики. — А ты почем знаешь, Морозов? — Так у меня там был репетитор. — И что, на собственной шкуре прочувствовал? — Не совсем я. Репетитора закололи, — будничным тоном сообщил Славик, пожав плечами. Женя снова демонстративно схватился за сердце. — Лет пять назад отчего-то вообще было страшное время. — И не говори. Пять лет назад мне было четырнадцать, и более плачевного времени я не знаю, — с ностальгической грустью согласился Никита. — Мое лицо было дивной маковой поляной из прыщей. — Вот давай без подробностей. — А еще голос ломался, — не унимался Ник. — Я тогда, помню, признался девчонке в любви. А она меня отшила. Я в сердцах кинул: «Ну ты и ведьма!» На последнем слове у меня сломался голос, и я пропищал это, как какая-нибудь принцесса. — А мне кажется, что это всё очень серьезно, — обидчиво заявила Маринка, расстроенная, что такую сенсацию восприняли слабенько и без паники. — Волков наш по ночам с работы возвращается, мало ли? — Милая моя Марина! — иронично воскликнул Никита. — То, что наш Волков поздно возвращается домой — исключительно проблема преступников, а не Кости. Они же до него элементарно не дотянутся!       Олег нахмурился, потому что снова началось. Костя то, Костя сё, а сам Костя, небось, блюет в унитаз, но в глазах окружающих даже это будет крутым. По крайней мере, так казалось Олегу. Казалось, что все внимание обращено на этого высокомерного типа. Казалось, что Ник с Волковым постоянно советуется, а Женя, этот шут, так и вовсе считает его своим королем. И неважно, что с другими Костя даже не общался, важно лишь то, что он нагло перетягивал на себя одеяло внимания, оставляя Олега с голой задницей мерзнуть. Он не знал, ненавидит ли Волкова, но знал точно, что без него было бы комфортнее. Пока Кости не было, все было хорошо. Волков появился неожиданно. — Где был? — оживился Женя. — Что делал так долго? — Охотился на полярных сов, Женечка, — вздохнул Костя, снова присаживаясь. Олег не без удовольствия отметил, что вид у него нездоровый. — Ладно, меня просто тошнило в писсуар, — сознался он и снова плеснул себе коньяка. Видимо, прочищенному желудку не понравилась пустота, и Костя решил устранить это досадное упущение.       Шел второй час ночи, и люди начали разбредаться. Маринка канючила и требовала, чтобы ее проводили. Так как Костя был пьян и поведением походил на зиготу, то за это ответственное дело взялся Никита. Без особого энтузиазма, конечно, потому что пьяная Маринка превращалась в ребенка, который не твой, и общая кровь никак не удерживает от убийства.       Олег после таких пьянок всегда был самым адекватным и самым трезвым, даже трезвее Славика, которому нельзя пить. Потому что Славик выходил замученный жизнью, социумом; сонный и пошатывающийся, он был совершенно не способен коммуницировать. — Врагу не сдается наш гордый рысак! — орал Женя, выползая из бара и запрокидывая голову к небу. — Братцы, смотрите сколько звезд! — Не рысак, а «Варяг», дятел. — Какой еще такой варяг, Костя? Что это еще за слово? От имени «Варя», что ли? — От имени «заткнись и поверь на слово», дятел, — поморщился Костя, а затем обратился к Олегу: — Ты нормально доедешь? Транспорт-то уже не ходит.       Олег ответил, что идти всего-то три остановки, и он прекрасно доберется самостоятельно. На том и разошлись. Олег плохо себя чувствовал, а еще у него очень сильно разболелась голова, как только он вспомнил, что идет домой. Д-о-м-о-й. Говорят, что дома греют даже стены, но стены в его доме высасывали все соки, как если бы тупорылая девчушка потягивала невкусный коктейль: неторопливо, только потому, что уже заплатила за него, а выбрасывать жалко. Шел Туманов максимально медленно, но почему-то все равно пришел раньше положенного.       Подъездной двери не было, её спёрли какие-то ироды пару недель назад. Кто именно, какие граждане украли — непонятно, но точно не бомжи, потому что греться на лестничных площадках стало сложнее обычного. Так как двери не было, все то недолгое расстояние до лестницы было заплевано осенью. Листья валялись даже на первом этаже. И это были не какие-то красивые листья, как в картинах Евгения Лушпина, а что-то совершенно богомерзкое. Какие-то огрызки-уродцы, которые даже не хрустели под ногами. Олег равнодушно потыкал ботинком коричневый мусор и поднялся на свой второй этаж. А дальше, как заведено: нашел ключи, тихо открыл входную дверь, зашел в дом, а в нос ударил резкий запах рвоты, лекарств, алкоголя и грязных детских подгузников. Захотелось сразу выйти, но он себя пересилил. Достал деньги из кармана поношенной и потертой куртки и положил на трюмо в прихожей. Он не был единственным добытчиком в семье, был еще отец, но повезет, если тот принесет хотя бы две тысячи в месяц. Мать болела, а за Виталькой, младшим братом, которому недавно исполнилось два года, присматривала старуха Зинаида Владимировна. Женщина была в очень и очень преклонном возрасте, почти слепая и со старческим тремором; нижняя челюсть ее ходила ходуном, а блеклые глаза напоминали взгляд дохлой рыбы. Она помогала по доброте душевной и от одиночества. От нее пахло старостью и смертью, но Олегу было нестерпимо жалко старуху, поэтому он покупал ей продукты за помощь. Хотя, признаться, боялся, что придет однажды — а дома сразу несколько трупов.       Жил Олег со своей семьей в двухкомнатной квартире, которая располагалась, нетрудно догадаться, в не самом благополучном районе. Комнатки были маленькие, и в них с трудом помещалось все то, что положено иметь любой семье. Не было огромных старых сервантов с семейным хрусталем, не было стиральной машины, даже обеденный стол — и тот был захламлен всякой всячиной, так что перед трапезой приходилось сгребать весь мусор в какую-нибудь сторону.       Туманов зашел на кухню и распахнул холодильник. Последний дыхнул на Олега каким-то смрадом, но парень был слишком уставшим, чтобы разбираться сейчас, что именно пропало. Сделав пару глотков из бутылки, в которой был сомнительного цвета компот, Олег поморщился и закрыл дверцу. В гостиной раздался детский плач. Виталька проснулся. — Ну-ну, тихо, — Туманов бесшумно подбежал к детской кроватке, склонился и взял на руки ребенка, принявшись осторожно покачивать. — Не буди маму, Виталька, — он ушел в спальню, подальше от спящей матери и подошел к окну, еле слышно напевая: — Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом, в изголовье поставьте упавшую с неба звезду, — раньше эту песню ему пела мама, и в детстве ему безумно нравились эти стихи исключительно за отрывок «занавесьте мне окна туманом» Потому что фамилия его — Туманов. И каждый раз, когда мама пропевала эти строчки своим не очень слаженным, но красивым голосом, Олег почему-то думал, что поют непременно про него. А потом он начал понимать смысл, когда стал чуть старше. «Я ходил напролом, я не слыл недотрогой. Если ранят меня в справедливых боях…»       Туманов Олег напевал, смотря в окно и с досадой думая, что ему-то окна туманом точно никто не занавесит, чего уж говорить о степи? Еще он думал о том, как прекрасно, должно быть, было бы жить одному и почему-то снова вспомнил Волкова. Волкова, который жил в своей квартире один. У которого было много курток. Который работал не каждый день и заботился только о себе. Вспомнил Волкова, который часто даже на безобидные и приятные вещи отвечал грубостью и думал, чем он хуже этого самого Кости? «Забинтуйте мне голову горной дорогой и укройте меня одеялом в осенних цветах»       О Косте заботились, переживали, что на этой его чертовой Баженовой с ним может что-то случиться. Переживают, что он много работает. А хоть одна вшивая собака спросила, как тяжело ему, Олегу? Он ведь тоже возвращается с работы поздно. И в отличие от Кости, пашет как вол на двух работах каждый день, при этом умудряясь учиться. Он не хвастался и не чувствовал себя героем, но не мог избавиться от этого привкуса несправедливости: почему Костю любят, а его нет? «Не больничным от вас ухожу коридором, а Млечным Путем»       Когда Виталик заснул, Олег бережно уложил его в кроватку и какое-то время пристально смотрел на мать, наблюдая, как у той мерно вздымается грудь. Комнату Туманов делил со своим отцом, но зачастую она принадлежала только Олегу, как и в этот вечер. Вставать нужно было рано, но он не мог заснуть, валяясь на кровати и уставившись в тусклый дисплей мобильного. Пролистывал ленту в соцсетях, с непроницаемым лицом оценивая дурацкие посты. Этим бы он и занимался до рассвета, если бы в трее телефона не возникло новое сообщение. Привет. Reddy, 4:02 Олег нахмурился. Пользователь был не из его списка контактов, и нужно было бы пометить его, как спам, но любопытство взяло верх. Привет?.. Tumanov, 4:03 Как быстро ты ответил! Почему не спишь? Reddy, 4:03 Твоих сообщений ждал, конечно же. Ты кто? Tumanov, 4:04 Просто текст. А ты? Reddy, 4:04 «Какой идиотский диалог», — раздраженно пронеслось в голове, но он все-таки ответил: Просто Олег. Tumanov, 4:05 И хотел уже было заблокировать, как пришло следующее сообщение, вызывающее нервный смешок. Какое скучное имя. Reddy, 4:05