Частный концерт

В личных покоях Иеронима Коллоредо стены обшиты темно-красным сукном. Красный – цвет духовенства. Красный – цвет крови и страсти. Однако, чтобы назвать архиепископа человеком страстным, нужно обладать немалым воображением. Если бы можно было охарактеризовать его одной фразой, она была бы чем-то вроде: «победа разума над сердцем». Если бы он был симфонией - то резкой и напористой, почти на одной ноте. Архиепископ известен своей любовью к ограничениям. И если его милостью тебя назначили придворным композитором, то и быть тебе композитором до конца своих дней. Смычок бегает по струнам, подчиняясь звучащей у него в голове мелодии. Мелодии, порожденной сердцем, а не разумом. К сожалению, стены комнаты не образуют идеальный прямоугольник – иначе звук был бы чище, и он смог бы развернуться в полную силу. Вольфганг чувствует себя птицей, запертой в слишком тесной клетке, где нет возможности до конца расправить крылья. Правда, его единственный слушатель вряд ли заметит разницу. Ни для кого не секрет, что архиепископ обладает на удивление немузыкальным слухом. Но Моцарта это не волнует. Этим вечером Коллоредо пригласил его к себе для личного выступления. И пусть покои архиепископа по роскоши заметно уступают любому из залов Версаля, это не повлияет на качество исполнения. Моцарт хочет, чтобы архиепископ остался доволен. Можно сказать, для него это дело чрезвычайной важности. Пока что по лицу Коллоредо сказать ничего нельзя. Серые глаза смотрят сухо и даже как-то по-мученически, как будто пиликанье на скрипке вызывает у него лишь головную боль. Но Моцарта не проведешь. Он с детства отличался необычайной наблюдательностью. К тому же, это уже далеко не первый частный концерт. Узловатые, но не старые еще пальцы медленно сжимаются на поручне кресла. Это сигнал. Перстни жадно сверкают, отражая свет. Такую же жадность он чувствует и в самом архиепископе. Жадность тщательно скрываемую, оберегаемую почти любовно – грех сладострастия. Если достаточно долго вглядываться в водянистые глаза архиепископа, можно увидеть еще много интересного. Моцарт в этом уверен так же, как и в том, что напрасно сейчас старается, чуть ли не вытягивая из себя душу резкими аккордами – вряд ли это изменит отношение Коллоредо к его публичным выступлениям. Архиепископ не привык делиться с кем бы то ни было своими вещами. От него исходит сила. И дело не только в авторитете человека, вследствие занимаемой им должности привыкшего распоряжаться другими. За ним стоит что-то большее. Рука бога. Через устремленный на него пристальный взгляд Вольфганг чувствует ее тяжелое касание. Он играет сейчас не столько для самого архиепископа, сколько уцепившись за то чувство, которое он испытывает, глядя на него. Мелодия достигает пика, и Моцарт чувствует привычную эйфорию, сливаясь с ней в единое целое. Сейчас ему даже нравится, как Коллоредо смотрит на него – холодно, слегка поджав тонкие губы, спрятавшись за твердой маской равнодушия. И только усыпанная тяжелыми перстнями рука выдает своего обладателя. Это сигнал. Да, это сигнал. Музыка несет его на своей волне. Его бросает в жар, у него перехватывает дыхание. Он по-прежнему не отводит взгляда от этих глаз, даже когда чувствует нарастающее напряжение в паху, которое наверняка скоро станет заметным – в этом смысле обтягивающие панталоны придворного оставляют мало места для воображения. У Моцарта загораются щеки. Не от стыда, а от осознания собственного бесстыдства. Смычок в последний раз чиркает по струнам. Умирающие отголоски музыки еще какое-то время звучат в воздухе, а потом наступает тишина. Запыхавшись больше обычного, он порывисто сгибается в поклоне. Поза, долженствующая выражать покорность, заставляет его думать вовсе не о смирении. Кровь устремляется вниз живота, пульсирует там, путая мысли. Коллоредо протягивает ему ту самую сверкающую перстнями руку. - Подойдите, Моцарт. Он приближается, пытаясь одновременно справиться с неприлично шумным дыханием и бешено колотящимся сердцем. Встает перед Коллоредо на колено и медленно, очень медленно наклоняет голову, пока не касается губами прохладной кожи. Рука архиепископа сухая, рыхлая и по цвету напоминает брюшко речной рыбы. По телу пробегает дрожь. Это сигнал. Пальцы проскальзывают ему под подбородок. Обхватывают его мягким, но не терпящим возражений жестом, заставляя встретиться с внимательным взглядом серых глаз. - Все в порядке, мой мальчик? Вольфганг слышит в этом отеческом обращении насмешку. Он и раньше подозревал, что архиепископ далеко не так прост, как кажется – люди его круга были слишком уж склонны списывать со счетов всех, кто не разбирался в музыке. Да он и сам когда-то входил в их число. Пока не остался в дураках. Коллоредо с его отцом должны быть ровесниками, но Моцарту архиепископ кажется гораздо старше. Что важнее, он отмечен печатью власти - настоящей власти, которой никогда не обладал его отец, за свою непростую жизнь добившийся лишь должности вице-капельмейстера и домашнего тирана. Отец никогда не смотрел на него так. Никогда не прикасался к нему так – уверенно, с налетом вседозволенности, как к красивой неодушевленной вещи. От этого взгляда и прикосновения у Моцарта снова спирает дыхание, а воздух кажется вязким и текучим. Он скатывается в горло вместе со слюной, отзывается щекотной пульсацией во вставшем члене. Дразнит иллюзией наполненности. - Да, Ваше Высокопреосвященство. Слышать собственный голос после безупречного звучания музыки неприятно. В нем нет той же силы и точности. А вот в голосе архиепископа чувствуется эта сила. Голос Коллоредо низкий и уверенный. В нем еще только-только слышится начинающая просыпаться старческая хрипота. Она царапает слух, как не вовремя взятая нота, но не раздражает. Напротив, заставляет прислушиваться. - Вы недурно сыграли. Разумеется, я и не ожидал меньшего от придворного композитора. - Благодарю, Ваше Высокопреосвященство. Нет чести больше, чем служить Вам. Коллоредо кивает и, наконец, отпускает его подбородок. Пальцы задерживаются на коже лишь на мгновение дольше, чем нужно, но и этого хватает, чтобы участился пульс. - Просите, что пожелаете, Моцарт. Сегодня вы это заслужили. Вольфганг снова опускает голову и замирает, не меняя коленопреклонённой позы. За пределами его видимости рука с перстнями нетерпеливо постукивает по ручке кресла. - Я… Слова не идут. В такой-то момент! Почему-то сейчас даже мысль о заветной поездке не приносит столько волнения, сколько близость архиепископа. Именно из-за этой близости заходится неистовым стуком его сердце. Именно из-за этой близости он как одержимый терзал сегодня скрипку, выжимая себя до капли. И все-таки он должен попробовать. Ради своего будущего. Ради Музыки. - Я хотел бы съездить в Париж. Коллоредо молчит. Вольфганг поднимает голову и сталкивается с его пристальным взглядом. - Вот как? Значит, этого Вы хотите, мой мальчик? Снова это обращение, от которого по спине пробегает быстрая вереница мурашек. Моцарт представляет, как Коллоредо повторяет эту фразу, положив руку на уже очень ощутимую выпуклость у него в штанах. Он делает глубокий вдох, пытаясь успокоить разбушевавшееся воображение. - Да, Ваше Высокопреосвященство. Я был бы Вам очень признателен. Взгляд Коллоредо темнеет, пронизывает его до костей. - Признательны? - Да, - повторяет Вольфганг одними губами. Глаза архиепископа затягивают его глубже. Он чувствует себя кораблем, попавшим в чудовищной величины воронку. - Покажите, насколько. Это сигнал. Он чувствует облегчение, снова прикасаясь губами к манящей его руке, способной казнить и миловать, держащей ключ к его свободе. Но что такое свобода, когда внутри у тебя пожар? Когда все, чего ты хочешь – чтобы эти отмеченные годами и властью пальцы обхватили тебя, сжали сильнее, пока ты не содрогнешься от безумного наслаждения и не обмякнешь бессильно в их хватке? Коллоредо не отталкивает его. Лениво наблюдает, как Вольфганг осыпает поцелуями каждый палец, как скользит языком по граненой твердости сапфиров и изумрудов и как, набравшись смелости, берет один в рот. Тот змеей скользит по его языку, слегка царапая заточенным ногтем. Вольфганг сдерживает стон. Горячая пульсация внизу становится невыносимой. Рука зарывается ему в волосы, легонько поглаживая, награждая за старания, а потом Коллоредо тянет его вверх, и палец с влажным звуком покидает его рот. Вольфганг не уверен, что делать дальше. Это не похоже на заученную сонату, проработанную до каждой ноты. Приходится импровизировать, но это его не пугает – он всегда был силен в импровизациях. Эту он назвал бы «Ода архиепископу». Он встает, повинуясь жесту ведущей его руки. Рука Коллоредо для него сейчас совсем как палочка дирижера – ведет, направляет каждое его действие. Моцарт становится между расставленных ног архиепископа. Узкие холеные ладони скользят по его бедрам, но долго нигде задерживаются. А потом Коллоредо стягивает с него штаны и припадает сухими холодными губами к его члену. Моцарт хрипло стонет, раскачиваясь вперед и назад, едва удерживаясь на ослабевших ногах – настолько сильными оказываются ощущения. Ужасно хочется за что-нибудь ухватиться, но ему хватает благоразумия этого не делать. Архиепископ не терпит ненужных прикосновений. Поэтому он позволяет рукам свободно висеть вдоль тела, и только судорожно стискивает пальцы, по мере того как нарастает жгучая волна удовольствия. Коллоредо отталкивает его с неожиданной силой. Моцарт вскрикивает, и не удержавшись на ногах, падает на мягкий персидский ковер. - Наглец, - говорит архиепископ. Впрочем, в его голосе нет настоящей злости. Это всего лишь разыгрываемый на двоих спектакль. – Думаете, Ваш перехваленный талант нужен кому-то еще? - Я вовсе так не думаю, Ваше Высокопреосвященство. - Клянетесь, Моцарт? Не вздумайте мне лгать. Я сразу почувствую ложь. Под тяжелым взглядом серых глаз Вольфганг молчит. Полы рясы медленно скользят вверх. Моцарт видит белые чулки, обтягивающие непристойно широко расставленные ноги. Коллоредо смотрит на него c кривой усмешкой. Проводит языком по губам. - Садитесь ко мне на колени, мой мальчик. Я отпущу Вам грехи. Моцарт неосознанно повторяет этот жест. Облизав пересохшие губы, освобождает запутавшиеся в панталонах щиколотки и выполняет приказ. Ряса скользит еще выше, обнажая бледные рыхлые бедра. Его глазам предстает эрекция, действительно достойная архиепископа. Эту часть он помнит хорошо. Потребовалось не меньше месяца, что приучить себя к ней, но в этот раз ему почти не больно – Коллоредо не торопит его, позволяя опускаться с нужной скоростью. Член проскальзывает внутрь дюйм за дюймом. Коснувшись задницей бедер архиепископа, Моцарт шумно выдыхает, все-таки ухватив того за плечи словно ставшими ватными пальцами. Коллоредо не возражает. - Вот так. Хороший мальчик, - шепчет архиепископ, впиваясь зубами в нежную кожу у него на шее. Вольфганг снова вскрикивает, сильнее стискивая красную бархатную ткань. Коллоредо обхватывает его за талию и вколачивается в него резкими, уверенными толчками. Каждый из них извлекает из горла Моцарта придушенный стон, словно теперь он сам стал инструментом в руках архиепископа. Ритм их совместной музыки постепенно набирает обороты, кожа влажно шлепается о кожу, а его стоны становятся все громче, пока Коллоредо не зажимает ему рот. Вольфганг болезненно жмурится и уже почти кричит в эту сухую ладонь. Толчки становятся лихорадочнее, он чувствует их глубоко-глубоко внутри, а нота боли звучит все слаще, все невыносимее. Он подается ей навстречу, стремясь раствориться в этом ощущении, но этого все еще мало, все еще недостаточно. - Смотрите на меня, маэстро. Моцарт подчиняется. Взгляд архиепископа проникает в него, опутывает прочными сетями. - Вы принадлежите мне. Вы моя собственность. Коллоредо отнимает руку от его рта, и Моцарт хватает ртом воздух. С края губ свисает струйка вязкой слюны, когда он шепчет: - Да, В-ваше Высокопреосвященство. Наконец, усыпанные перстнями пальцы проявляют милосердие и стискивают его член, поглаживая быстро и уверенно. Это сигнал. Находясь на грани рассудка, он смотрит, как Коллоредо приоткрывает рот и откидывается назад, как лицо его искажается, словно от боли. Вольфганг смотрит, не отрываясь, пока его собственные мышцы не сжимаются в поистине священном экстазе. Они сидят в тишине, прижавшись друг к другу. На короткое, короткое мгновение различия между ними стираются. Потом Коллоредо делает небрежный жест рукой, как будто отгоняя назойливого комара. Вольфганг тут же соскальзывает с его колен. Поспешно натягивает штаны, несмотря на то, что между ног все скользко и липко от своей и чужой спермы. Уже в дверях, в затянувшемся молчании, он позволяет себе обернуться. Край рясы снова благочестиво касается носков красных туфель. Ничто в облике Колоредо не выдает только что случившегося безумства. - Ваше Высокопреосвященство... Тонкие губы сжимаются – немного брезгливо. - Убирайтесь, Моцарт. Не говоря ни слова, он выходит и закрывает за собой дверь.