Не ломай мне жизнь опять.

Дверь закрылась с гулким хлопком, раздававшимся по всей лестничной клетке.

— А куда Юрио пошел? — негромкий голос японца разрезал уютную действительность, заставляя Никифорова приоткрыть глаза и подумать об этом дурацком «Юрио», который решил свалить куда-то посреди ночи. — Понятия не имею, — возможно слишком сухо ответил Виктор, прижимая к себе крепче Кацуки и закутывая обоих в плед — все равно вернется, никуда не денется, забей. Последнее слово Виктор сказал по-русски. Юри, то ли по интонации, то ли от того, что часто водился с русскими, понял, что он хотел сказать. Его это не устраивало. — Виктор, как ты можешь так говорить? Он еще ребенок и вообще, опасно гулять по ночам одному! — громче, чем стоило бы, ответил Юри, вылезая из теплых объятий все-еще-мужа-Никифорова, и направившись в коридор. — Даже не думай за ним идти! — как будто очнувшись ото сна выкрикнул русский — Ты его все равно не найдешь, только сам потеряешься, оставь ты его наконец, не такой уж он и маленький, сам справится. Ему ты уделяешь времени даже больше, чем мне. Последняя фраза ушла вместе с Юри и не обещала возвращения. У Кацуки и Никифорова давно уже не ладилось. Виктор все так же сиял перед камерами, встречал друзей, напивался с ними, забывая про Кацуки. Виктор возвращался утром помятый, радостный, с запахом чужого парфюма, с чужими прикосновениями на запястьях, шее и не только. Он даже не пытался этого скрыть, после, со своей слишком самодовольной улыбкой, русский подходил к Кацуки, обнимал его, целовал, говорил, что любит. Юри давно не верит этим словам. Он не слепой и все замечает. Из-за подобного Виктор часто ссорится с Юрой, который пытается хоть как-то его образумить, напомнить о муже. Сам Юрий Плисецкий пытается сохранить их брак, тот самый Юрий, который был недоволен им больше всех. Юра начал уходить из дома, сначала ненадолго, постепенно он мог пропасть на ночь, на две. Возвращался лишь с горьковатым дымом, красными глазами и избитой душой.

Юри волновался за него.

Виктор всегда говорил забей.

***

По ночам Москва была не столь гостеприимна, темные улочки, с которых доносились непонятного рода крики и смех. Фонарь, сгибающийся под тяжестью бренности мира, совсем не напоминал спасительный маяк во тьме, возможно, даже наоборот. Небо было слишком черным, совсем не синим. Холодный ветер рассекал воздух, а с неба падал неприятный щекам снег, такой обжигающий и вовсе не пушистый. Кацуки было страшно. Не за себя страшно, за Юру. Он уходит в этот мир каждую ночь. Каждую. Неудивительно, что возвращается он совсем не счастливым. Юри потерялся во времени, пока искал Плисецкого. Казалось, будто эта ночь бесконечна. Такая темная, густая и холодная… — Кацудон! — знакомый голос вытащил Юри из этой затягивающей атмосферы. — Ю-юра…я тебя искал, где ты был? — у японца дрожал голос, а руки не могли пошевелиться. — Кацудон, ты вообще головой думаешь?! У тебя руки уже синие, а глаза вот-вот закроются, ты уже четыре часа шарахаешься по незнакомому городу, да и без телефона еще! Какого хрена?! — Б-без телефона.? — Кацуки слышал все будто под толщей воды, все немного плыло и было жутко тяжелым. Он поискал телефон по карманам — и правда не было, видимо, забыл взять. — Тц. — блондин шумно вздохнул, взял Кацуки за руку и…

***

— О, смотри-ка, просыпается. — Где?! Юри, твою ж мать. Голоса тихие, отдаленные, но знакомые. Виктор? Юра? Где мы? Почему в ушах так звенит? Черт, больно, стопстопстоп, почему так больно? Где болит? Что болит? Я же не повредил ниче… Кацуки подскочил на кровати, резко открыв глаза, немного поморщившись от яркого света. Юра и Виктор застыли и смотрели на него недоумевающим взглядом. — Кацудон, ты как? — шепотом, будто боясь спугнуть. — Юри, дорогой мой, как же так! — Виктор потянулся обнимать своего драгоценного мужа, которого он так (не) боялся потерять. — Руки убрал. — тихое и грубое. — Что? Ты забыл, это вообще-то мой муж и я могу делать с ним все, что захочу. — Ты охренел?! Ты отпустил его зимой, ночью неизвестно куда одного?! Пока они снова ссорились, Кацуки медленно снимал с себя кольцо, которое переливалось теплым золотом от света лампы. Кольцо осталось лежать на прикроватной тумбочке, фотография Никифоровых-Кацуки полетела на пол, разбрасывая по полу осколки, кулаки Виктора летели то ли в сторону Юры, то ли Юри, да он и сам не понимал. Юра пытался скрутить его, Юри умудрился пару раз ударить. И отхватить. Драка завязалась уже между тремя. Никто не пришел спасать положение. Некому. Они закончили ближе к утру, когда зимнее солнце осторожно заглядывало в дома. Лучше бы оно не заглядывало, ведь по всему дому было лишь кровавое месиво, наполненное осколками, слезами и остатками несчастной души.

Через день Юри был в Японии, в которой было невыносимо непривычно.

Через день Юра вернулся к деду, который через месяц умер.

Через день Никифоров остался один, ненужный никому еще больше, чем раньше.

***

Прошло пару месяцев. Скоро весна. И Юри собирается в Россию.

***

— Блин, да кто в такую рань приперся? Долбится еще… Да иду я, иду! В дверь стучали тихо, но настойчиво. На часах 5 утра. — К-кацу… Юри?! — удивлению Плисецкого не было конца и края. Последний раз они виделись пару месяцев назад, когда разбитый Юри уезжал обратно. Больше они даже в соц. сетях не списывались. — С днем рождения, Юра. — на ломаном русском выговорил японец. — Днем…рождения… А, проходи! — Плисецкого явно что-то беспокоило, но гостя на пороге он оставить не мог. Время 6 утра и весеннее солнце во всю освещало небольшую кухоньку, на которой сидели двое.       Юра, погрязнув в рутине будней, абсолютно забыл про свой день рождения. Он забросил фигурное катание, поступил в университет, но появлялся там не часто. Все, что он делал эти пару месяцев — сажал свои легкие и печень. День за днем. Под ногами тихо грохотали пустые бутылки, а в холодильнике из еды была только старая консервная банка с какой-то рыбой. Волосы бывшей русской феи непонятными прядями раскинулись на майке. От них больше не пахло травами, волосы пропитались горьковатым запахом никотина, руки тоже. На теле виднелись фиолетовые пятна, в глазах было пусто, а поза слишком неестественная. Весь немного помятый и нескладный он сидел перед Юри, натягивая на лицо улыбку и разговаривая о чем-то отвлеченном.       От Юри пахло какими-то сигаретами и кофе, у него кожа потускнела, а взгляд такой уставший. Руки стали грубее, голос тоже, он сам будто стал более угловатым. В нем еще оставалась та доля стеснительности, которая выражалась в неловкости движений. Он слишком свободно поддерживал разговор о чем-то отвлеченном. Они разговаривали весь день. Юра игнорировал оповещения о поздравлениях, звонки. Пили какое-то вино, которое достали из-под стола, медленно жевали сладости, которые привез Юри, курили в открытое окно и неспешно двигались по квартире, к вечеру они лежали на диване, кутаясь в один плед, смеялись над чем-то и чувствовали тепло друг друга. — Эй, Кацудон. — М? — Поцелуй меня. Губы горячие, сухие, аккуратно коснулись губ горячих, влажных, жаждущих и нетерпеливых. Руки блуждали по телам, оставляя легкие дорожки прикосновений, которые выветривались постепенно, сползая. Мир кружился, растворялся, растекался, был тягуч, словно лава, не давал вздохнуть, лишь изредка удавалось захватывать прохладу, чтобы огонь разгорелся сильнее. Звуки, свет, все сливалось в одно, унося в круговорот ощущений на пике. — Юри. — Да? — Выйдешь за меня? Свадьба не афишировалась, никто из окружения не знал, даже близкие друзья. Юри было страшно. Он боялся повтора предыдущих отношений. Этого он точно не выдержит. Не переживет. Постепенно квартира, наполненная пустыми бутылками и душным воздухом, начала заполняться светом и уютом. На подоконниках, когда-то усыпанных окурками, появились цветы. Занавески грязного цвета сменились на солнечные. А холодильник наполнился едой. Они завели общую кошку, назвав ее Жизнь. — Слишком символично, не думаешь? — Разве плохо? В один из уютных вечеров к ним в дверь постучали. Слишком нежеланно, устало и безучастно. Жизнь испуганно спряталась под диван, не желая вылезать, пока этот кто-то не уйдет. Как Кацуки с Юрой не пытались вытащить кошку — безуспешно. Царапается, шипит, бьет лапами, все что угодно, лишь бы не вылезать. Юри надоело. Он решил прогнать незваного гостя. Подойдя к двери, распахнул ее. — Чего вам?! Ч-то за...Какого черта? Юра вышел к Кацуки, посмотреть, что происходит, и сам застыл в ступоре. Перед ними на пороге развалился Никифоров, который явно был в дерьмище. — Юри! Дорогой мой! — Виктор потянул свои руки к японцу — я так люблю тебя, вернись ко мне! Юри убрал его руки со своих ног и сказал лишь одну фразу, после которой Никифоров остался лежать у порога, не произнеся ни слова.

Дверь закрылась с гулким хлопком, раздававшимся по всей лестничной клетке.