У Райана есть все

У Райана есть все. Ему за сорок, но он все так же бодр и подвижен. В карих глазах еще виден огонь тех давних юношеских лет, когда носить длинные волосы было круто, и можно было до четырех часов утра считать звезды, а потом чувствовать что-то неповторимое в груди, приходящее с первыми лучами алого рассвета. Сейчас тоже можно. Но Райан не видит в этом смысла. У Райана есть любящая жена, двое детей. И это не мешает ему быть начальником компании, который поднял все это с самого нуля и держит на своих плечах который год. По правде сказать, ему все это осточертело до колик в животе — заявления, докладные, отчеты, звонки, договоры. Хочется выдохнуть и пойти гонять на велике, просто так, крутить педали изо всех сил, падать с размаху на сухую землю и обдирать коленки чуть не до крови. Сейчас у него есть такая возможность. Но это тоже почему-то кажется пустым, как и работа в офисе. Признаться честно, мир вокруг уже давно начал терять свои яркие краски, становясь лишь почти стершейся иллюстрацией в старой помятой книге. Из-за возраста, из-за работы ли, но сам факт этого был просто на ладони. Райан приходит каждый вечер домой, целует Трину, подбежавшего Дэкса, за ним и малышку Акадию. Болтает с ними обо всем, что происходит у них в школе, вместе с ними помогает жене накрыть на стол. Они ужинают, потом смотрят фильмы, или читают, или разговаривают. После дети убегают в свои спальни, а они с Триной к себе, чтобы вновь крепко заснуть и проснуться на следующий день. И так каждый раз, исключая выходные. А сегодня ему не спится. Сегодня весь день голова занята только мыслями о прошлом, когда всего этого не было. Райан не может назвать те времена «лучшими годами его тогда холостяцкой жизни», но и плохими тоже не может. Хотя… Он, выждав, пока Трина спокойно уснет, встает с кровати и достает из тумбочки старую хрупкую фотографию, которая ему наверняка дороже собственной компании и всей этой лабуды со счетами и заказами. Райан выходит на балкон, попутно захватив зажигалку с помятой пачкой сигарет. Он редко курит, но в этот момент очень хотелось вдохнуть в себя как можно больше серого дыма. На фотографии четверо парней. Лица у всех серьезные, но в глазах проступают искорки, и кажется, что сейчас они все рассмеются, сгибаясь пополам и хватаясь друг за друга. Один из них — еще молодой Райан, лет двадцати трех, коротко подстриженный, статный, широкоплечий, в общем, «завидный кавалер». Крайний слева — Дэн.       — Боже мой, что с ним?       — Он что, плачет?.. Улыбчивый парень с глазами непонятного зелено-голубого цвета. Когда он смеялся, жмурясь и закрывая лицо рукой, от души, можно было заметить в уголках его глаз морщинки. Он лучился позитивом и теплом, а девушки ласково звали его «мальчик-солнышко». А еще он всегда так заразатительно смеялся, что за ним могли подхватить эту смешинку все, даже не зная, почему они так радуются. Плечи были в татуировках, и он говорил, что продолжит набивать себе «рукава», когда все закончится. Лицо перекошено, губы растянуты не в улыбке, а в истерике, глаза зажмурены не от смеха, а от дичайшего страха и ненависти. Дэн хороший мальчик. Дэну страшно убивать. Райан любил сидеть рядом с Дэном у жалкого подобия костра. Тот всегда мог рассказать что-то веселое, или подбадривающее, или посмеяться, если все хорошо. Хотя тогда вряд ли у кого-то все было хорошо.       — Да, блять, он плачет! А теперь брысь отсюда все.       — …Майк? Когда Райан видит его лицо, сразу всплывает две картинки: как он самозабвенно отбивает какой-то ритм по коленям, а потом, отвечая на вопрос, что это было, он говорит, что это была барабанная партия из песни. И это всегда было что-то разное. Вторая картинка — надгробие. Самая лучшая фотография, которую смогли найти, смотрит на Райана с той самой улыбкой и светом изнутри глаз. Даже не верится, что это могила. Да и какая могила, только одно название. Гранит, под которым нет ничего, кроме промерзлой земли. В то время всем было совершенно все равно на мертвое бесчувственное тело двадцатидвухлетнего парнишки, которое потом то ли сгнило прямо на улице, то ли его сожгли в печи вместе с сотнями других трупов.       — Я не хочу идти туда. Я не хочу. Я не должен убивать людей, — Дэн запинается, всхлипывает, тяжело дышит. — Это просто нереально. Я не могу быть таким жестоким, — он глядит исподлобья, ожидая, что тут же его обзовут слабаком, трусом, никчемным. Но в ответ ничего не следует. — Я не хочу опускаться до их уровня. Даже за нашу свободу. Райан помнит, как пытался вернуться на то место, где, словно никому не нужный, обездоленный мертвый Дэн лежит в куче других трупов, широко раскинув руки, словно приглашая в крепкие объятия, которые он безвозмездно дарил. Неудивительно, что на следующий день, когда его заставляют идти в бой, он кидается вперед всех, под пули, одна из которых заставляет его замереть на какую-то долю секунды, а после рухнуть с кровавой отметиной между глаз. Мальчик-солнышко стремительно погас, но почти всем было плевать. Райан затягивается сильнее и сводит брови. Между ним и Дэном стоит Майк.       — МАЙК, ЗАМРИ СРОЧНО, ПРОШУ! Для двадцати четырех лет Майк был хорошо подтянут и сложен, крепко сбит. Серые глаза были самыми спокойными в этой компании, но если кто-то смел тявкнуть что-то глупо-провокационное, то они пылали чуть ли не адским огнем. Его нельзя было назвать вспыльчивым. Он был справедлив и принципиален, очень, очень прямолинеен. Удивительно, но он обожал корчить рожи, что у него прекрасно получалось.       — Не подходите! А то погибнет больше.       — Что ты имеешь в виду?! Майк был как психолог. Он прекрасно понимал людей, и мог дать совет даже в самой плохой ситуации, мог дать выплакаться ему в плечо, и всегда рядом с ним было уютно.       — Нет, не смей! Даже не думай! Сейчас мы позовем кого-нибудь, стой на месте!       — Мне не выбраться, ты понимаешь? Стоит мне поднять ногу — и я взлечу на воздух! Это конец, — голос Майка дрожит, но он, как всегда, сохраняет спокойствие на лице. Райан помнит, как они с Майком в детстве играли в прятки, догонялки и во все, что играют дети их возраста. Майку бег давался нелегко, зато в хоккей он играл лучше всех, полностью отдаваясь игре. И всегда, если его команда проигрывала, винил себя. Он радовался каждой забитой шайбе своей команды, будто он сам забивает самый решающий гол в своей жизни.       — ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ СДВИНУТЬСЯ, И Я ТЕБЯ САМ ПРИСТРЕЛЮ! ДОЛЖЕН БЫТЬ ВЫХОД, ДОЛЖЕН БЫТЬ, ГЛАВНОЕ — ЗАМРИ, ПРОШУ! Майк верил в бога. Райан не особо разбирался, но тот забил себе все спину изображением ангела, чем-то типа весов правосудия и креста. Опять-таки татуировка была не закончена, но он махнул на это рукой, говоря, что будущее важнее, и сейчас не до этого. После смерти Дэна он сказал, что если бог есть, то он показал им всем средний палец и повернулся задницей.       — Передайте Анджеле, что я ее люблю. У него тоже лишь надгробная плита, под которой ничего нет. Трудно собрать человека по мелким кусочкам. Майк подрывается на мине во время вылазки в городе, несмотря на то, что друзья умоляли его чуть подождать. Взрыв обжигает кожу и сжирает его всего, поглощая без остатка. Райан выдыхает, пытаясь отмахнуться от этого, от того, что он помнил в таких деталях, что будто это произошло пару минут назад. Переведя взгляд на самого крайнего человека справа, Райан почувствовал, как его сердце ухает в пропасть, как каждый раз, когда он смотрит на эту фотографию. Долговязый худощавый Чед со сломанным носом смотрит на него, словно хочет позвать его опять на какую-то вылазку или проделку, а случае отказа легко подкалывать, и то иногда перегибая палку. В детстве у него были длинные темные вихры, которые он при мобилизации отстриг, умудрившись порезать лезвием ножниц кожу на голове.       — Ты попался, Крюгер. Теперь уже не выскользнешь, склизкий гаденыш.       — Ну, кто из нас склизкий гаденыш, это еще посмотреть надо.       — Заткни свою пасть! Чед — мастер шуток. Он может к любому слову придумать как минимум три штуки разной степени похабности, при этом сохраняя полностью спокойное лицо истинного комика. Серые глаза, вечно горевшие адским огнем, напоминали о его взрывном характере. Задира, заводила, лидер. Чед ненавидел проигрывать и сразу же требовал реванш, даже ничего не обдумав, будь то карты или шахматы. Даже если бы в картах на раздевание он остался в одних трусах, он бы продолжил игру, пытаясь победить.       — Все еще считаешь себя бессмертным? Тебе некуда бежать.       — Куда-то бежать, когда ты, черт возьми, распят, как ебаный Иисус? У тебя с логикой что-то не в порядке.       — Мелкий ублюдок. В детстве они с Райаном дрались по всяким мелочам, но при этом оставались лучшими друзьями, всегда мирились и просто доверяли друг другу самое сокровенное. Подколки в сторону друг друга все так же оставались, но это было уже в порядке вещей. Чед звал Рая своим братом, говоря, что его семья не заканчивается на крови. Чед был опорой, на которую можно положиться, которой можно довериться. Несмотря на внешнюю «хрупкость», этот парень был силен душой, хоть и был чуть ли не демоном во плоти. Когда Райан не мог сомкнуть глаз после очередной бомбежки, пронизывающей его сознание волнением и болью, Чед пел колыбельные, которые он помнил от матери. Он не смеялся над другом и не издевался, а просто давал своему голосу волю. Иногда, когда память подводила его, он пел о мире, где над их головами голубеет прекрасное спокойное небо, люди выбросили ружья и живут в мире, равные и счастливые. Голос Чеда хрипел и завораживал, заставляя закрыть глаза и почувствовать себя дома. Райан помнит, как они с Чедом бегали по их маленькому северному городку летом, а потом падали в высокую траву на поле и глядели в ночное небо, считая бесконечные россыпи звезд, а потом наблюдали, затаив дыхание, за тем, как солнце рождается вновь. Райан помнит, как они с Чедом гоняли на великах по улицам, скрипя гравием под колесами и крутя педали изо всех сил, падали с размаху на сухую землю, обдирая колени чуть ли не до крови.       — Скажи, где ваш штаб, гаденыш, иначе мы придем ко всем твоим родным и выбьем из них мозги.       — Они уже мертвы, вы чуть не вовремя. Смерть Дэна заставила Чеда больше волноваться обо всем. Ему не хотелось, чтобы остальные его близкие погибли от такого. Он стал осторожнее шутить, сам не зная, зачем, и каждый раз что-то говорил про себя. Могло показаться, что он молится, но если вы знаете Чеда, можно понять, что он никогда не молится. Смерть Майка, старшего брата, совсем подкосила его. Райан помнит покрасневшее и опухшее от слез лицо Чеда, который по закону жанра должен быть непоколебим, но тогда он заходился в рыданиях, вздрагивая худым телом и угловатыми плечами. Райан жмурился до боли, сдерживая эмоции, чувствуя, как сердце его разрывается. Если бы кто-то сказал, что Чед — слабак, то сам Райан бы ударил его кулаком прямо в лицо, не задумываясь ни секунды. Казалось, что это обрыв, конец.       — Скажи, сукин ты сын, иначе, иначе…       — Неа, — голос Чеда так невозмутим, словно его не били всем, что попадется под руку. Словно его руки и ноги сейчас не прибиты к доскам самыми обыкновенными гвоздями. На окровавленном лице видна улыбка, спокойная, чуть ли не победная. Однако обрыв был тогда, когда на Райан проснулся от кошмара в два часа ночи и обнаружил рядом со спальным мешком фотографию на сухой земле, сложенную вдвое. На обратной стороне, огрызком черного карандаша было удивительно красивым, хоть и чуть неряшливым, мелким почерком написано: «Райану. Я знаю, что я поступаю как последний ублюдок, бросая тебя одного, я знаю, что ты хотел пойти со мной. Но я не могу рисковать еще и твоей жизнью, понимаешь? Я просто не выдержу. Я, как чертов слабак, сломаюсь пополам и не разогнусь больше. Поэтому лучше сдохнуть первым, ведь ты выдержишь, я знаю. Я должен отомстить этим мразям за Майка, и я сделаю это. Пожалуйста, прости меня, мой дорогой Райан. Блять, пишу и слезы наворачиваются. Говорю же — слабак. Пожалуйста, прости, если сможешь. Пожалуйста, выживи в этой чертовой войне, чтобы мне было за кем приглядывать. Ты прекрасный человек, и ты притянешь к себе еще кучу разных людей, которые окажутся лучше меня, Дэна, Майка. Заведи новых друзей и живи полной жизнью. Помни, за что мы боролись и боремся. Спасибо за эти прекрасные двадцать два года. Не поминай лихом. Чед» Тогда Райан сидел, сжав зубы до боли в челюсти, держа этот несчастный листок с последними словами его лучшего друга. Он догадывался, но не все-таки не верил в это, успокаивая себя, что они дойдут до конца.       — Ладно. Не хочешь — как хочешь. Я все равно рад тебя растерзать к чертям.       — Валяйте. Райан закрывал лицо рукой, но не от смеха, жмурился, но не от радости. Он изо всех сил пытается быть сильным. Чед в него верит. Надо перестать.       Чед улыбается, сверкая едва заметными из-за фингалов глазами.       — Вы пытаетесь похоронить нас, забывая, что мы — чертовы семена. Райан сидел и не находил в себе сил. Райан сидел с фотографией в дрожащих руках и двумя дорожками слез. В честь двадцатой годовщины этой самой революции, которая подарила им новую спокойную жизнь, по телевизору показывают старую пленку. Диктор рассказывает, что двадцатидвухлетний Чед Роберт Крюгер был одним из тех диверсантов, кто больше всего насолил тогдашнему государству. И эта запись — видео казни. После того, как Чед говорит свои последние слова, раздаются выстрелы. Никто не считает, сколько. Но тело обмякает, и молодого революционера, у которого могло быть будущее, уже нет здесь. Райан сглатывает ком в горле и еще раз затягивается, закрыв глаза и вдыхая всей грудью дым, втайне желая, чтобы сейчас яд никотина подействовал и прикончил его на месте. Слишком много кошмаров наяву, сколько раз бы он не пытался забыть. — Ты был прав, Чед, — шепчет он в тишину. — Бесконечно прав. *** У Райана есть все. Жена, дети. Чувство юмора, привлекательная внешность, богатый дом, компания. Что еще нужно для хорошей жизни? Ничего. У Райана есть все. Все, кроме настоящих друзей. Есть лишь пачка сигарет, старая потрепанная фотография в ящике тумбочки и ворох воспоминаний.