платок

      — Надень это.       — Чё? Тряпку, серьезно?       — Не наденешь — уйду.       Ваня фыркает, смеется неловко, но принимает из рук Ариэль платок, взвешивает на ладонях, а после завязывает глаза осторожно и честно: ему ничего не видно. Он вытягивает вперед руки, пытаясь дотянуться до девушки, но та лишь хихикает, уворачиваясь от касаний, и сама берет парня за руку.       Эля подводит его ко входу в раздевалку, а там Иван вдруг замирает, утягивая ее назад. Стоит, опустив голову, и будто бы мнется.       — Ты чего, Иванов, струсил?       Мгновение, и тот уже мотает головой отрицательно, вскидывает ее и сам подталкивает Элю вперед: это его идея, и она хорошая. Все получится, Даня окажется не против, а потом не обидится ни на кого из них, — правда? Иван выдыхает сорвано, когда слышит скрип открытой девушкой двери — обратно дороги не было, так ведь?       Он не знал наверняка, когда именно этот план возник у него в голове, но не осуществить его казалось отчаянным кощунством; он был без ума от атмосферы происходящего, от предвкушения поцелуя, от бушующих внутри чувств вперемежку с эмоциями, — он слишком долго ждал, и тупое «а вдруг получится» не отпускало теперь ни на миг.       Ариэль проводит его вперед, и за спиной негромко закрывается дверь. Играет какая-то отчаянно дурацкая песня, но Ване настолько все равно на фон, что он даже не слышит слов.       — Говорить буду я, ты молчи, — он слышит уверенный голос Эли и не понимает, зачем ей вообще сейчас разговаривать: неужели, без слов нельзя? В сердце колет и жмет от нетерпения. — Если скажешь хоть слово — я уйду.       Иван кивает, не задумываясь.       К этому моменту ему наплевать даже на выразительную особенность девочки постоянно угрожать уходом, на музыку, на колющую пальцы прохладу раздевалки и темноту в глазах; он бесконечно сильно ждет и уже хочется дождаться.       Целуй меня, пока лучи не целятся в нас.       — А теперь, сделай два шага вперед, — она разговаривает своим тянущим, манящим голоском будто бы с ним, и Ваня не может не слушаться.       — И обними меня.       Пока еще мы хоть что-то чувствуем.       Это так легко, это кажется таким правильным, он так давно этого ждал, черт возьми, что делает эти нерешительные шаги в темноте легко, жадно, желая, умирая от жажды наконец коснуться; в груди жмет неистово, а голова отключается абсолютно, стоит ему почувствовать чужое тепло совсем рядом.       Чужие руки обнимают, такие горячие, такие жаркие, — тело в ответ отзывается мурашками и легкой дрожью, — и Ваня чувствует склоненную к его груди голову, и тянется руками к скулам, и так хочет поцеловать, и этот момент длится вечность.       Чужие, недавно такие желанные, руки бьют его по ладоням, и Даня одергивает повязку, и Иван вынужден дернуть ее в ответ, и он видит камеру в руках Эли, а глаза у брата такие испуганные, — ему бы стало плохо от того, что он чуть не сделал, если бы не было так погано уже.       Сердце сжимается рывками, руки пустые и хочется опустить их на землю, а глаза щиплет от предательства и непонимания в глазах Данилы; ощущение омерзительное.       — Мальчики, — Ариэль смеется, и Ивану тошно от этого смеха, а колени подгибаются, — руки вынужденно шарят по воздуху в поисках поддержки. — Я за вас так рада.       — Ты чего делаешь? — Возмущенный голос, и Даня почему-то пялится испуганно вовсе не на девчонку — на него.       Хочется раствориться, она его предала; а ведь такой простой был план! Она сама на него соглашалась, и Иван не может сейчас понять, почему и зачем она сделала это, сделала… Он не понимает, зачем она снимала.       Остальное кажется его оплошностью.       Черт возьми, сейчас все кажется его оплошностью.       — Да ладно, у меня никаких предубеждений нет. Будете моими подружками! — Было бы легче, если бы это был не Данила. Было бы легче, даже если бы Ивана свели в такую ситуацию в незнании. Было бы легче, если бы Ариэль не смеялась и ей можно было бы врезать. Было бы легче не быть здесь, — но все это было невозможно, и Ваня слабо спускает с лица повязку на шею, желая только на ней вздернуться от ноющей боли в груди, а еще не смотреть на Даню.       Не видеть брезгливости и настороженности в его глазах.       Они же только начали друг другу доверять.       — Ты еще и ширинку расстегнул! — Он не понимает, пытается ли Эля спасти положение или действительно его добивает, потому что каждое ее слово ранит камнем в беззащитную спину, а парень просто ничего не может сделать.       Руки стремительно бросаются застегивать штаны, а ум старается, выжимая все силы, лишь бы удавалось игнорировать глаза Дани.       — Нифига себе самомнение, — и эдакая ненависть в голосе, — она его добивает. Сейчас это кажется очевидным, но когда Ваня просил ее об одолжении, все почему-то казалось правильным.       Ваня мечтает вернуться назад и подумать дважды.       Мечтает не доверять ей, рассказать ему самостоятельно, мечтает не чувствовать сейчас этого и не осознавать происходящего, мечтает поскорее отсюда свалить, пожалуйста.       — Нафига ты это сделала?       Она хлопает глазками, и все еще хочется разбить ей эти пухлые, крашеные губы.       А дальше она вспоминает поганый пакт, она ставит им условия, и она угрожает им, а Ваня ничего не может сделать, — он сам просил ее устроить эту сцену, не подозревая, что Ариэль может использовать ее в свою пользу; какой же он был дурак, какой же он есть дурак, — только Даня выглядит сейчас честно, спокойно, — перед ним так хочется извиняться, и Иван не выпускает из головы скулящего пса, мелкое воплощение себя, утопающее в боли, предательстве и стыде; ему плохо. Ему настолько плохо, что он пропускает каждое сказанное Элей слово, пока та не договаривает, а потом начинается пытка. Он должен не дать Даниле и знака, и намека на мысль, что Иван сам это устроил.       — Предатель!       — Штрейкбрехер!       Его хочется повалить на пол и целовать здесь же, целовать и извиняться бесконечно, но тут Ариэль, и Иванов кричит на него в ответ.       — Чё? Сам штр-брейкер!       Даня вдруг оказывается так близко, и у Вани ломается язык, и больше нет слов, но все равно уже говорит не он, — снова злится Эля, а он только вдыхает этот запах и чувствует чужое уже, напуганное тепло; Даня мог бы быть только его, но Иван сам все испортил.       Глаза виноватые до ужаса, но брат успокаивает своим присутствием, пока не поворачивается на девушку.       Конечно, он же в нее влюблен. Не в Ивана, в нее, в эту гадкую, злую дурочку.       — Да ты ничего не поняла!       — Мы не решали, кому ты достанешься, — он вступает в разговор ради Дани, потому что сейчас снова должен.       — Мы решали, что ты…       — Что ты никому не достанешься!       Они заканчивают в унисон, потому что Ивану это кажется очень правильным, — пускай она достанется никому, пускай ее вообще здесь не будет; если бы Ариэль не было, стало бы настолько легче иметь Даню только при себе, но Ариэль есть.       Вот, напротив стоит, — любуйтесь.       А потом она угрожает выложить видео в сеть.       Ваня чувствует практически ничего, и даже когда Данила спрашивает про танцы, снова волнующийся о ней, — ему все равно. Он лишь поднимает на брата взгляд, полный какого-то больного отрешения, — Эля все испортила своим бессмысленным существованием.       — Можете даже в пару встать, — если это поддержка с ее стороны, то Ивану в третий раз хочется разбить ей лицо, но та уходит раньше, чем он решает двигаться.       Даня бросается следом, и ничего другого, кроме как бросить колючее, злое:       — Капец. Ты даже в танцах ботаном стал, — ему не остается.       Домой они возвращаются в гнетущей, тяжелой тишине, Иван курит одну за другой, сжимая в кулаки пальцы в тупых попытках остановить дрожь; а Данила идет рядом и угрюмо молчит, видимо, злой. Может, он просто о чем-то думает, — это, в любом случае, уже неважно.       Когда они входят в дом, родители обедают, и абстрагироваться от семьи уже не так сложно, когда весь пропах сигаретами, дымом и его тупым запахом, — кажется, Иванов начинает успокаиваться, когда показывает маме Лиде класс пальцами, пролетая в сторону лестницы.       — Сынок, на борьбу-то ходил, понравилось?       Ваня замирает на мгновение позже Дани, внимательно и чуть растеряно смотря на того, слушает.       Когда ответ звучит, а в груди сжимается еще сильнее, голова отказывается думать, руки дрожат, — и лучше бы он не слушал. Снова становится плохо, глаза бегом смещаются на столик с алкоголем за спиной Данилы.       — Не очень.       Он кидает злой взгляд на Ивана, а тот не смеет отвести глаз.       — Не мое это, — возможно, именно поэтому Даня разворачивается спиной и к семье, и к самому Ване, — С мужиками обниматься.