Долог путь до близких отношений между отцом, который не знает правду, и сыном, который её скрывает.

      Вернувшись из плена иллюзии, Ороро поняла, что сидит на полу тренировочной комнаты. Недалеко от нее сидел такой же бледный, как и она сама, Питер, рядом с которым на коленях сидел Дарен и извинялся. — Прости, я увлекся, твой кошмар был такой интересный. Я вообще такого не ожидал.…Наверное, я добавил энергии больше чем нужно и поэтому, ты не смог его победить… Мне правда очень жаль, не злись. Пожалуйста! Это же только тренировка, это же не реальный бой …Не расстраивайся. Извини…       Ороро впервые была рада видеть Питера в таком плохом состоянии. Он совершенно не походил на свою жестокую и опасную копию. Не выглядел тем, кто может избавиться по желанию от всех, кто ему не угодил. Это был абсолютно точно «их» Питер. — Чувак, что это было, а? Давай, подъем, ты мне будешь должен за свою проекцию, — Скотт протягивает руку, с намерением соскрести друга с пола, — оказывается, ты ещё хороший. А вот другой ты — редкостная козлина! Одного Саммерса оказалось мало. Дарен пришел на подмогу и силами двух человек спидстера удалось поставить в вертикальное положение. — Шуруй, хватит с нас на сегодня твоих сил, — велел Скотт Шарпу. Дарен хочет огрызнуться или послать нахала, но понимает, что их «дружеская беседа» затянется, а Питер и так еле стоял на ногах, как после реального боя. Поэтому, принимает решение отступить. — Марш отдыхать, — приказал Эрик, — все вы. Не устраивайте здесь мышиную возню, — далее Леншерр склонился к Ороро, всё приходящей в себя на полу, — как ты? — Простите, но теперь в ожидании, когда эти уроки закончатся, — девушка ощущала, как её охватил озноб. Ещё немного и она начнет стучать зубами. — Он таким не станет, — всё же добавляет металлокинетик перед уходом девушки из зала, — никогда.

***

      Эрик едва успел дойти до комнаты после тренировки и взяться за ручку двери, как его отдало порывом ветра. — Можно? — появившийся Питер кивает на дверь отцовской комнаты. — Проходи. Вот ты меня совсем не слушаешься, а я велел отдыхать и тебе в том числе, — журит Эрик.       Спидстер останавливается посреди комнаты, слегка покачиваясь. Леншерр подталкивает его к креслу. Сын явно устал, но, видимо, желание что-то обсудить было сильнее. — Я слушаю, — Эрик решает не зависать над сыном, а сесть напротив на созданный тут же стул со спинкой из металла. Лучше сидеть на жёстком, но с заботой о целостности спины. — Это я тебя слушаю., — Питер раздраженно вздохнул и потер глаза, — вернее, не так. Конечно, я сам пришел. Но дело не в том. Я скажу первый. По поводу того, что ты видел и что я сделал. Я даже не знаю, как это вообще оправдать. Я никогда бы так не поступил! Ни с тобой, ни с ними. Вообще. Где я и где желание убивать?! В отношении меня такое придумать — это нелепо! Я поверить не могу, что Дар такую картину для меня создал. Я там какой-то жестокий, холодный, поехавший. Я не мог вас всех убить, это невозможно! Я… — Ты невнимательно слушал вводный урок? Ты не являешься таким в душе, ты этого боишься, — Эрик прерывает поток мыслей, когда стало понятно, что сын глубже закапывается в отрицание вымышленной ситуации и меньше в осмысление самой иллюзии, — силы Шарпа не придумывают страхи, он лишь достает их из сознания и подсознания. — Мое подсознание надо пропылесосить, если подобное там валяется. Это же просто ужасно. Так ведь? В смысле, ну глянь на меня, я должен бояться абсолютно иных вещей по типу: врезаться в стену на полном ходу или потерять силы, когда стану перебегать океан, а вместо этого, — Питер прервался, хотел сбегать за газировкой, но понял, что слишком измотан, а потому сглотнул и продолжил, — такое ощущение, что я только и делаю, что думаю о том, как бы никого не грохнуть! А на самом деле очень этого хочу. — Нет определения того, чего человек должен бояться, а чего нет, — Эрик подтягивает кресло с сыном к себе поближе, устанавливая зрительный контакт, — ты думаешь о тех, кто тебе дорог, волнуешься за них, и это не значит, что ты хочешь им навредить. Даже тот Питер сказал, что первые смерти были случайностью и лишь потом он начал делать это осознанно. — Спасибо, надо себе напоминание на листке в рамочке повесить: никогда не покупать вещи с шипами! Вот жуть то, а!       Питер нервным жестом заворачивается в тряпку, на самом деле являющейся накидкой на кресло, но Эрик и не возражал. — Ты знаешь, что стало первопричиной такого страха? Тебе Магда говорила, что-то про твои силы? Например, что лучше бы их не было? Или говорила, что он способностей множество проблем? — Пап, вот не надо так про маму! — Питер встрепенулся, махнув руками. — Она золотая женщина. Ей было нелегко с моими замашками клептомана и неукротимым желанием лезть куда можно и нельзя. Это ведь такая свобода, когда тебя никто не может увидеть глазом. Я бывал не только в продуктовых, знаешь ли. Но и в музеях, лапал дорогие картины, залезал в помещения с надписью «вход воспрещен». Учеба представлялась как рай, ведь можно не ходить на лекции и прекрасно сдать экзамены! Я действовал без злодейств, но это было потрясающее, пьянящее чувство, что я могу больше, чем кто-либо другой. Да, ироничное сравнение, учитывая, что из-за способностей я не могу напиться. Но суть не в этом. Я честно, удивлен, что меня не выставили за дверь в день совершеннолетия. И дело явно не в том, что пришлось бы искать новую няньку для Ванды. Что до боязни моих сил. Я любил их. Не знаю, пока никаких эпизодов не приходит на ум на тему: «боюсь, ой как боюсь скорости». — Ты боишься не силы применимо именно к себе, а о её внешнем проявлении и том, как она может отразиться на других людях, — Эрик хочет задать направление для мыслей сына. — Даже если и было, я этого уже не помню! Раз забыл, значит, так нужно! И лучше для меня. — Не распаляйся, — металлокинетик не злится, даже не раздражен. — Ты же, — Питер покашлял, чтобы голос звучал не так хрипло, — не будешь же бояться меня после этого?       Эрик искренне смеётся: я не собираюсь опасаться тебя. Ни я, ни, полагаю, остальные. Питер, поверь, что из нас двоих бояться будут всегда меня, а не парня со щенячьими глазами и доброй улыбкой, желающего всем помочь. — И это будет неправильно, — вздыхает Максимофф, — я ведь очень сильный и если от твоего магнетизма можно защититься, то от меня… Никак не получится. — Что-то я не припомню, чтобы тебя объявляли в международный розыск по причине твоей опасности для мира. Вот когда официально попадешь хотя бы в список преступников, тогда поговорим о том, какой ты страшный для окружающих, — Эрик укладывает сына к себе головой на колени, расширив сидение своего стула из металла таким образом, чтобы Питер полностью помещался в лежачем положении. — Вот именно, я настолько опасен, что мое имя страшно даже на бумагу нанести, — спидстер укладывается поудобнее. — Ты не дашь гневу так сильно над тобой взять вверх. Возможно, даже там, где это действительно будет нужно, — Эрик прошит серебристые волосы, — даже если что-то кинешь на скорости — либо сам поймаешь, чтобы не долетело, либо намеренно промахнешься. — А если всё же я кого-то… Нет, не хочу об этом даже думать, — Максимофф спрятал голову под покрывало. — А если и так, то я тебя буду защищать. От других и самого себя, если придется. — Угу… Спасибо, — Питеру тепло, он расслабляется, тревога постепенно отпускает. — Эта тренировка со страхом нацелена на то, чтобы проникнуть в нечто, что сейчас глубоко лежит, но может вылезти в неподходящий момент. Такие страхи можно проработать, преодолеть, — Эрик позволяет себе погладить серебристую макушку. Надо становиться снова тверже. Надо. Но не сейчас. — Я себя утешаю тем, что Дар наконец-то чувствует себя при деле. Ему очень не хватало возможности реализовать свои способности. Скотт и Ороро теперь будут думать, что я маньяк и в своей голове продумываю, как бы кого проткнуть острым предметом. — Не драматизируй. Иллюзия как дурной сон — проснёшься — всё пройдет. — Некоторые сны пророчат беду. — А другие — счастье, давай без такого рода толкований. Увидь в этом почву для работы над собой, а не океан возможностей для драмы, — Эрик кладет ладонь Питеру на лоб, привлекая его взгляд к себе, — я не говорю, что твои эмоции сейчас — лишь глупость и тебе нужно забыть о них и сосредоточиться на главном. Приходи пока в себя, поразмыслишь позже. — Спасибо, пап.