Привычка

Постепенно это вошло в привычку, очень вредную, надо сказать, привычку. Что вообще могло быть хорошего в том, чтобы привыкнуть, как тебя раз за разом похищают?.. Не было ли это каким-нибудь расстройством психики?.. Брюс не знал, правда не знал, но догадывался, что с ним происходит что-то не то. Джером начал похищать его несколько лет назад. Тогда, в первый раз, Брюс практически сам предложил ему устроить «шоу», и тогда это было страшно. По-настоящему страшно. Брюс боялся за себя, Брюс боялся за Альфреда — да, за Альфреда он боялся куда больше, — Брюс просто боялся; а вот Джерому, кажется, понравилось. Они тогда нашли общий язык. — Интересненько, — пробурчал Джером, — интересненько, что же мне сделать с тобой на этот раз, Брюси? — и снова махнул ножом перед лицом Брюса. Тот даже не дёрнулся: просто так резать его бы Джером не стал, и кто, как не Брюс, знал, почему. — Ну, ты напал на меня, когда я ехал на собрание Уэйн Энтерпрайзис. Тебе не кажется, — уже привычно ответил Брюс, — что это скучно? В смысле, обычно ты более изобретателен. Сколько раз они уже это проходили? Джером был согласен, что да, проще было бы убить его на месте, и столько возможностей уже было упущено... И — да, это было действительно не так, как того хотелось Джерому. Джером был артистом. Джером был конферансье. Джером был злодеем со вкусом, в отличие от многих ублюдков, прячущихся в ночи Готэма, безликих, одинаковых и унылых. Джером был особенным — как особенным был и Брюс. Ведь только Брюс был той его жертвой, к чьим словам Джером прислушивался. — На сей раз будет веселее, Брюси, — процедил Джером, широко улыбаясь, и театрально приложил ладонь к сердцу, — клянусь, ты не останешься разочарован. Брюс поджал губы. — Надеюсь. В прошлый раз я чуть не заснул от скуки. Самых близких своих врагов он перестал бояться. Угроза от них, конечно, была, и Брюс прекрасно её осознавал, но... Кто вообще стал ему ближе, кроме Джерома? Разве что Альфред, но с Альфредом было другое. Альфред был подобен отцу, строгому, но любящему. А Джером... Джером больше походил на ревнивого любовника, которого Брюс, несмотря на все ошибки, на все ужасные поступки, всё равно продолжал... Любить?.. Нет, это было громко сказано. Просто Джерома Брюс знал, казалось, уже так хорошо, что у них стало одно сердце на двоих. Брюс мог закрыть глаза и всё равно сосчитать количество вздохов Джерома: он чувствовал их, каждый из них. И он был не один в этих странных ощущениях. — Брюс-Брюс-Брюс, — закрывая шторы, быстро произнёс Джером, и радости его не было предела. — Ты, наверное, не можешь дождаться утра, когда начнётся шоу, — но, поверь, сначала ты должен пережить эту ночь. Ты её не забудешь; ну, по крайней мере, пока не умрёшь, — поправил он сам себя. А Брюс, сидевший на краю постели, просто сказал: — Удиви меня. — Да ла-а-адно, — тут же широко раскинул руки Джером, — ты же знаешь, что здесь тебя никто не будет искать. Можешь изобразить хоть немного испуга? А то как-то невежливо получается, — он поморщился, в пару шагов подбежал к кровати и запрыгнул на неё. Обхватил руками Брюса, как часто делают братья и сёстры, а потом прижался губами к его уху и прошептал: — Хотя бы раз. Ты так давно меня не боишься, что это становится однообразным. — Если бы ты и правда, — спокойно сказал Брюс, — считал это однообразным, то... На самом деле, Джером догадывался; нет, знал. Знал, как от него пахнет — несмотря на смесь всех запахов Готэма, было что-то ещё, не одеколон, не порох, не кровь; нет, что-то другое, что заставляло Брюса снова и снова позволять рукам Джерома себя касаться. От этого Брюс иногда забывал, что хотел сказать. — ...то ты бы перестал, — с трудом продолжил он, — искать для нас уединённые места, а сразу бы переходил к своим «великолепным» и «уморительным» представлениям. — И то верно, — усмехнулся Джером. Руки у него были всегда холодные, сколько Брюс помнил. Холоднее даже лезвия ножа, который Джером так любил прикладывать к его горлу — и этого Брюс тоже постепенно перестал бояться. Он знал Джерома, как никто другой. Он знал, что просто прирезать его, как свинью, слишком скучно, и лучше Джером ещё сотню раз даст ему сбежать, чем убьёт его — Брюса, мать его, Уэйна, — как какого-нибудь бездомного без имени и славы. Брюс знал Джерома так хорошо, что привык к нему. Он привык к его рваной улыбке — тогда, в день, когда Готэм снова встретил Джерома, у него не было лица, но благодаря стараниям пластических хирургов ему всё-таки... Наверное, это можно было назвать помощью. Но, конечно, ни одна операция не прошла бесследно, и улыбка Джерома, широкая, безумная, уже никогда бы не смогла стать прежней. Она приводила жителей Готэма в ужас или же вызывала у них подобострастный трепет — но не у Брюса. Интересно, не поэтому ли Джером почти не улыбался, когда они оставались наедине? Брюс привык к холоду его рук, его смазанных поцелуев и его кожи. Кожу Джерома можно было легко снять, если совсем немного постараться — в конце концов, у него всегда с собой был нож, — но от крови она, наверное, только стала бы теплее. Брюс не мог отрицать: ему правда нравилось знать, что никто не будет холоден с ним так, как Джером. Это было ненормально. Абсолютно и по-больному ненормально — но что в Готэме вообще было нормальным? Убийства? Кражи? Сиротство? Рабство? Взяточничество, продажность, распутство и классовое неравенство? Разве всё это было нормальным? Брюс знал, что по сравнению с этим прикосновения ледяных пальцев Джерома к его плечам — почти выдавливающие ключицы, — к бёдрам — скользящие изнутри и сжимающие их, словно куски мяса, — и к животу — давящие, словно желающие проникнуть внутрь, разорвав Брюсу пупок, — были почти законны. Брюс привык, что, когда Джером его похищает, он не сразу приводит его на место будущей казни. Ведь на самом деле ему было вполне по душе провести ночь с юным миллиардером в какой-нибудь гостинице, где их не смог бы найти никто, даже Джим Гордон. — Скажи же, ты скучаешь по этому своему... Как его... Альфреду? Наверное, Джером выбрал наименее подходящий момент для этого вопроса: его член был глубоко внутри Брюса, а сам Брюс, упираясь коленями в его острые рёбра, только и мог, что бессмысленно бормотать, да хвататься пальцами за рыжие волосы. Он не боялся случайно снять с Джерома скальп — ему это будет уже не впервой, — куда больше страшило одиночество. — Я... М-м-м, — промычал он. Джером был полнейшим отморозком без чувства меры и такта. Но, с другой стороны, если бы он таким не был, он бы явно не рискнул сейчас размеренно иметь Брюса Уэйна, словно тот был какой-то секс-игрушкой. Наверное, в некотором роде он ею и был — Джером никогда особо не заботился об удовольствии Брюса, так что ему приходилось самому себе надрачивать... Хотя в последние «похищения» он настолько привык к ощущению внутри себя длинного, но не слишком толстого члена Джерома, что начал кончать без рук. Даже член Джерома был холодный, и Брюсу было так странно осознавать это, крепко обхватывая его задницей. — Твой Альфред тебя здесь не найдёт. — Разве... — рвано выдохнул он от резкого толчка, и Джером, замерев, навалился на него всем весом, проталкиваясь так сильно, как никогда прежде. Брюс закусил губу и задышал часто-часто; его пальцы отпустили рыжие лохмы и попытались расцарапать грудь Джерома, но не вышло — у мистера Брюса миллиардера Уэйна были коротко подстрижены ногти. — Разве... Ему стало тяжелее дышать. Джером почти лежал на нём; он смотрел ему в лицо, ловил каждый судорожный вздох — и улыбался. Раз, два, три, четыре — с каждым вздохом Брюс чувствовал, что снова привыкает. Привыкает заново к ощущению растянутости, к глубине, к силе Джерома и его невозможному поведению — и, наконец, привык. Хотя бы ненамного. — Разве не в этом был смысл?.. Джером рассмеялся. Брюс был прав. А потом он отстранился, и Брюсу стало теплее без давления его тела; но пальцы Джерома, что удерживали его бёдра, он чувствовал слишком хорошо. Джером Валеска стал его привычкой, его самой пагубной привычкой — куда более неправильной даже, чем желание бороться с тёмной стороной Готэма. Потому что Джером не был на тёмной стороне Готэма — он её создавал.