Сон, или Побудь со мной хоть немножко...

Холодно… В моём доме холодно… Хотя не могу я эту квартиру назвать домом — скорее, временным пристанищем. Укрытием от всего, чего только можно… кроме себя самой. Прошлая зима пролетела незаметно — со всеми её холодами и другими невзгодами, которые, к счастью, уже позади. И не вернутся никогда… Я слишком радовалась тогда, чтобы позволить беспросветной тоске наполнить меня вот так, как сейчас. Мне удалось вырваться почти к Дому, почти на волю… Этого было достаточно, чтобы я, перенеся все морозы, гололёд — а его я боюсь почти так же сильно, как людей — и мучительную болезнь, дождалась весны. Дождалась тёплых дней, которые ну никак не располагают к тоске и унынию. Какое там уныние, когда всё вокруг так и вопит: «На волю! К Дому!» А сейчас — когда лето давно уже позади, а до весны ещё целая пропасть из тягучих, кажущихся бесконечными дней, недель, месяцев — тоска ест меня изнутри. А снаружи — заполняет собой воздух, отравляя его и заставляя меня задыхаться от невыплаканных слёз. Я боюсь плакать. Слёзы, порождённые абсолютным одиночеством, могут просто вывернуть человека наизнанку, вытащив наружу саму его душу. Могут свести с ума… Я боюсь их, этих слёз. Но когда уже не сдержаться… — Побудь со мной хоть немножко… — одними губами шепчу я. — С тобой плакать не страшно. Расскажи мне ту печальную сказку… В комнате царит мрак. Я тихонько нажимаю кнопку, чтобы началась Сказка. Чтобы ты заговорил со мной через Время… Первых слов рассказа я не слышу — трясусь под холодными ещё одеялами. Закутываюсь… Кровать жалобно скрипит: мол, пожалей меня, старую — не гожусь я, чтоб на мне танцевали. Вскоре, однако, становится теплее, и я замираю — вслушиваюсь. — Лил дождь. Он лил, не переставая, семь лет подряд; тысячи и тысячи дней, с утра до ночи, без передышки… Твой мягкий, полный тихой печали голос окутывает меня, словно одеяло, способное согреть душу и заставить боль отступить. А тело моё потихоньку расслабляется — будто сбрасывает на время невидимые оковы, имя которым Страх и Тревога. Мог бы ты когда-нибудь подумать, что будешь вот так кого-то лечить… когда самого тебя никто уже не в силах вылечить? Мог ли предположить, что настанет время, когда твой голос — голос, которого у тебя уже нет — будет вытаскивать с того света, из плена безумия окружённую со всех сторон пустотой одиночества душу? Оказывается, так тоже бывает… — Марго одна стояла поодаль… …и всё молчала, а если и случалось ей заговорить, голос её шелестел еле слышно… Этот рассказ я читала давно-давно — когда была ещё малявкой. И девочку Марго мне было как-то по-особому жаль — хоть я и не знала тогда, как сильно мы с ней похожи. Мы обе тоскуем по Солнцу… Когда-то у меня было Солнце. Я всегда знала, что оно у меня есть, но не могла представить, что оно может так сиять, как засияло, засверкало однажды. У него было много лучей. И каждый сиял, звучал по-своему… Вот густо-оранжевый. Бархатный, тёплый-тёплый… Это си малой октавы. Вот — яркий и сочный, словно долька спелого апельсина. Фа диез первой октавы… А этот — ярко-жёлтый, капризный и весёлый. Ми бемоль второй октавы… А вот эти… Эти — особенные. Смотри — вот он… Ай, колючий! Золотистый, острый-острый — си бемоль второй октавы. Ну, а этот… этот — как тонюсенькая белоснежная иголочка. Ре третьей октавы… Если бы меня тогда распевали дальше — я знаю, я уверена, что могла бы без страха и боли взять, ухватить иголочки ещё тоньше: ми бемоль, ми, фа… А может, и фа диез третьей октавы… Мне казалось тогда, что у моего Солнца бесчисленное количество этих лучиков. Поэтому и светило оно так, что было тепло, радостно и мне, и тем, кто слушал меня. Но вот Солнце ушло, спряталось. Померкло, не успев ещё засиять в полную силу. Бывает, что закрывающая его чёрная туча становится серой, и тогда за ней можно угадать очертания золотистого — бронзового, апельсинового, жёлтого, белоснежного — круга. Случается и такое, что туча чуть-чуть отодвигается, и два-три лучика на какой-то миг выглядывают и освещают меня слабым, несмелым сиянием. И тогда уж я пою в стенах своего пристанища, почти забыв о страхе «ой, а что будет, если соседям надоест слушать?!» Но полностью Солнце это больше никогда не показывалось. И тоска по нему — часть всеобъемлющей тоски, что поедом ест меня сейчас. — …у неё появилось странное, смутное чувство: она не такая, как все. И другие дети тоже это чувствовали и сторонились её. Это чувство было у меня всегда. Меня не признавали за свою в детском саду. Затравили в школе так, что пришлось перейти в другую… где началось то же самое, но ещё хуже. Почему? За что?.. Мне приходит в голову только один ответ: так не признают чужаков. Так отторгают птицы и звери тех, кто не принадлежит и не может принадлежать к их стае. Я, как оказалось позднее, могу создавать образы и выдумывать миры. Они — не могут… Осознавали они это? Нет. Просто ощущали каким-то животным чутьём. И гнали меня, пиная ногами. Во всех смыслах этих слов… После такого я уже не могла принимать нормальное, доброе отношение людей к себе. И огрызалась, как дикая собака, на тех, кто, как я понимала и понимаю, вовсе не хотел мне зла. Я боюсь их. Всех до единого. Боялась бы даже тебя… Но ты не позволил бы мне тебя бояться. Ты обратил бы в бегство… мой страх. Твои прикосновения вызывали бы во мне не ужас и отвращение, а покой и радость. Они, эти прикосновения, похожи на тёплые солнечные лучи… Я это знаю, хоть и не ощущала их никогда. Согревает же меня твой голос… — …говорили, что на будущий год отец с матерью отвезут её назад на Землю… …иначе она, видимо, зачахнет. Мама рассказывала, что совсем ещё крохотной я просыпалась посреди ночи. Плакала, кричала. Просила отвести меня «обратно»… Куда? Откуда меня занесло сюда — в чужой мне мир? Вернусь ли я туда когда-нибудь? А что я совершила в этой жизни, чтобы туда вернуться? Что хорошего сделала тем, кто здесь живёт и не ощущает себя заблудившимися странниками? Жил когда-то в этом мире человек по имени Клайв Стэплз Льюис. И написал он Сказку, которая через толщу лет и десятилетий пробилась ко мне и согрела, как Солнце. Я должна надеяться… Надеяться на то, что хотя бы одна из моих сказок найдёт через многие годы человека, который впитает её в себя и согреется душой — как я согрелась, ожила когда-то благодаря сказке Льюиса. Я должна надеяться, что ещё не все мои сказки написаны. Иначе… зачем я мучаюсь здесь? Без Голоса-Солнца, одна… Наедине со своими страхами… Я должна надеяться… — И Солнце явилось. Оно пламенело, яркое, как бронза, и оно было очень большое. А небо вокруг сверкало, точно ярко-голубая черепица. И джунгли так и пылали в солнечных лучах, и дети, очнувшись, с криком выбежали в весну. Твой голос будто подхватывает меня и уносит куда-то ввысь. Мне так легко… Наверное, это потому, что мои страхи, мои тревоги, моё горе — вся эта тяжесть осталась там, внизу. Я засыпаю… И снится мне родная моя Сказочная Долина. Долина, которую я люблю, наверное, за то, что она похожа на мой настоящий Родной Мир. Такой бесконечно далёкий… Сияет Солнце. Шелестят от ласкового дуновения летнего ветерка мои старинные друзья — Тополя и Осины. Мне так спокойно… Будто я и не жила столько лет в плену злобы и страха. Будто не знала этого никогда… Это мой Дом. Моя Сказка… Здесь просто не может быть иначе. Я поднимаюсь на холм — легко-легко, словно взлетаю. А перил-то деревянных вдоль тропинки нет… Исчезли куда-то. Но они не нужны мне: я маленькая и лёгкая. Такая, какой была когда-то давно. Много лет назад, когда ты был молодым… Преодолеваю второй подъём (над этим-то холмом — ещё холм) без передышки. И останавливаюсь — как всегда останавливалась здесь, чтобы любоваться своей Долиной, впитывать в себя её красоту. Здесь, во сне, я не вижу за рекой, которая сияет вдали ярко-голубой ленточкой, домиков. Здесь людей вообще никогда не было. Здесь не жгли костров и не устраивали пожаров. Не сжигали, не уродовали мою Сказку… Здесь есть только я, мои друзья-деревья и добрый, ласковый — как твой голос, когда ты рассказываешь сказки — ветерок. А я — такая же лёгкая, как он. Я понимаю, что это всё мне снится. Значит, сон скоро оборвётся… Во сне можно летать… Что мешает мне расправить руки-крылья и взлететь над своей Долиной? И с высоты любоваться ею? Скорее — пока не закончился сон… — Стой! — звучит над самым ухом встревоженный низкий голос. — Ты же упадёшь! Меня крепко обнимают, удерживая на самом краю холма, сильные мужские руки. Я не содрогаюсь от ужаса, как было бы наяву. Здесь невозможно испугаться — ни высоты, ни прикосновения того, кого, ко всему прочему, не видишь… Я сразу соображаю, что это ты: мне же не мешает страх. Не сковывает, не парализует… Мне тепло… Я хочу заплакать от счастья, а получается только обрадоваться. Но в следующий миг… — Как ты сюда… — судорожно выдыхаю я, резко оборачиваясь к тебе лицом. Я чувствую, как летний ветерок ласково ерошит мне волосы. Чувствую тепло твоих рук, по-прежнему обнимающих меня… Разве так бывает во сне? А что, если… — Нет… Всё это — лишь сон. Ты поднимаешь меня, маленькую, на руки. Ласково прижимаешь к сердцу… Оно стучит мерно, спокойно… Разве так бывает во сне? — Я живой… — слышу снова твой негромкий, полный нежности голос. — И ты тоже… Я просто сейчас тоже сплю. И тебе снюсь… Это чтобы ты до весны дожила… Я ещё успеваю прижаться всем телом к тебе — доброму, сильному, тёплому… Но сказать самое главное не успеваю. — И небо почернело, будто разом настала непроглядная ночь. Сердце подпрыгивает в груди так, словно хочет вырваться наружу… Если бы меня выдернула из чудесного сна мёртвая тишина, а не твой голос, оно бы остановилось. Что может быть страшнее, чем возвращаться оттуда — сюда? В темноту. В похожую на бескрайнее чёрное болото тоску одиночества… Я ещё успеваю заплакать — пока не отзвучал твой голос. Пока я ещё не совсем одна… — Медленно подошли они к чулану и стали у двери. За дверью было тихо. Медленно, медленно они отодвинули засов и выпустили Марго. Мы с тобой сидим сейчас каждый в своём чулане. Но ты не один там. Рядом с тобой — твоя Девонька… Она не в силах сделать так, чтобы ты смог выйти из своего заточения. Из плена собственного тела… Но она каждый миг согревает тебя, словно ласковое, неунывающее, непостижимо сильное Солнце. И поэтому… даже так можно жить. А в моём чулане есть ты. Ты пришёл, чтобы я не была здесь одна. Чтобы мне тоже можно было жить… Я чувствую, как темнота, тишина и тоска — по человеческой нежности, по моему Голосу, по Дому — сжимает меня с новой силой. Да с такой, что вот-вот раздавит… Но было же Солнце! Ветерок, деревья, небо! Твой голос. Твоё тепло… Было!!! Надо помнить… Помнить! Помнить!!! Сейчас я разгоню этими безмолвными криками убийственную тишину. И займусь своими безрадостными делами. До ночи-то ещё далеко… Ох… Я же на самом-самом краешке кровати лежу. Не удержи ты меня — шлёпнулась бы на пол… Хорошо, что ты днём спишь. Как ребёнок… — Я люблю тебя… — шепчу с прерывистым вздохом те слова, что не успела произнести в нашей Сказке. Ты же слышишь меня?..