29

      Баки усмехается и отбрасывает волосы с шеи. Карандаш вздрагивает в пальцах, и небольшой пожар на секунду ядовито вспыхивает под рёбрами. Стив смотрит на него и неловко улыбается. Если бы друг знал, как эта усмешка способна влиять на мужчин, он бы так больше никогда не усмехался. — Почему тебе так нравится рисовать голого парня? Глупый? — Бак, ты ничего не понимаешь. Искусство – это о неочевидной эстетике, о необычных взглядах на структуру реальности. Это об эстетике мысли. — "Жидкие часы" тоже? — Да! — Ты такой зануда. — Не смейся, я объясняю. Статуя Давида прекрасна, потому что как есть выражает совершенство человеческого тела. – Отвечает и, снова влажно скользнув взглядом по его ногам, продолжает рисовать. – Без прикрас, как есть. — Разве женское тело не гораздо красивее мужского? – Спрашивает и уже мысленно представляет. — Искусство не всегда про красоту. – Он опускает глаза и снова скользит по его длинным ногам кончиком карандаша. Здесь, на бумаге Баки смотрит на него и думает только о нём. Его глаза устремлены только на Стива. Он смотрит выжидающе, с дерзким нетерпением, насмешкой. Со своей головокружительной насмешкой. Баки на его рисунке знает о нём всё. Знает, что юноша напротив не достоин называть себя художником, потому что так ослеплён своей похотью, что едва ли удаётся здраво мыслить. - Искусство, это процесс возвышенный, духовный. Воздействие на первичные инстинкты, как то похоть или юмор, ничем не отличается от рекламы пирожков, когда самоцелью является воздействие на чувство голода, чтобы заставить покупателя захотеть это съесть. Но искусство это воззвание к человеческой душе. К любви, жалости, восторгу, ужасу, желанию, отличающемуся от похоти.       Но вот он. Тощий мальчишка, который как оберег близко держит к себе ингалятор, потому что весной часто случаются приступы астмы, но в основном потому что лучший друг согласился позировать для его картины. Он сидит перед Стивом обнажённый и не стесняется, потому что не видит в нём мужчину. И это прекрасно. Иначе не согласился бы. Он бы вообще отказался с ним общаться, если бы узнал, какие грязные мысли распирают изнутри черепную коробку и так гнусно роятся в мошонке. Как он может называть себя художником, если хочет его так сильно?.. Если не может смотреть на его грудь, не представляя, как сладко скользит его сосок по языку. Как плотно и горячо, до боли, обхватывают его голову эти крепкие бёдра. Рисунков дома так много, что ими можно было бы обклеить в его комнате все стены и потолок. Можно было бы спать, учиться, тренироваться, одеваться, раздеваться, читать, можно было бы жить под этим взглядом, но тогда ничего не удавалось бы спокойно сделать. Он бы всё время думал только членом. — Стив. – Зовёт он и юноша резко поднимает голову. Слишком замечтался глядя на его тонкую шею и грудь. — А? — Что ты там говорил про духовное искусство? – Спрашивает он, поднимаясь и подходя ближе. И глядя к нему между ног, так что рука почти невольно дёргается, чтобы прикрыть пах рисунком. — А-а... Эм... Да, просто. - Начинает бормотать, резко краснея, от того, как Баки на него смотрит. Замечтался и не заметил, как через брюки проступила эрекция. – Это не то, что ты п-подумал. — Хорошо. – Отвечает он тихо и опускается перед ним на колени. Даже так он не многим его ниже и это просто сводит с ума. Будто оказался в каком-то порно журнале и от этого становится жарко на душе и волосы становятся дыбом на затылке. — Что ты делаешь? – Произносит срывающимся голосом, потому что, кажется, снова начинается приступ. Баки кладёт руки на его колени и смотрит снизу вверх. Что-что-что-что происходит? Что это за ситуация?... Между ног что-то волнительно сжимается под его внимательным взглядом, а Баки продолжает смотреть, сидя перед ним на полу. Этот жаркий кошачий взгляд ознобом перетрясает органы. Будто сошедший с его рисунков, которые он нарисовал и никому не показывал. Самых грязных и похабных рисунков, где его Баки уже готов ко всему, что может прийти Стиву в голову. Но сейчас в голове совершено пусто, думать получается только о нём и том, что происходит. Как эти руки стягивают брюки с его тощих коленей и как он берёт пальцами его член и от одного только этого касания внутри всё натягивается по струнке. Кровь стучит в висках как шторм и отдаётся приливами между ног. Его ещё никто не касался там внизу и ощущение того, что это Баки просто сводит с ума. Не какая-то случайная девушка или случайный парень, это именно тот человек, пробуждающий его поллюциями вот уже несколько лет их знакомства. — Бак, что ты? – Сбивчиво шепчет, роняя карандаш. — Ты правда думал, что я ничего не замечаю? Не замечаю, что мой младший братик растёт таким озабоченным засранцем? — Я н-не… - Выдыхает будто огнём, попавший под гипноз его взгляда. Бак уже давно не называл его братом и это будоражит внутри какие-то нервные окончания, которых ни в коем случае нельзя касаться. — Значит, вот как ты обо мне думаешь, маленький педик? – Спрашивает он почти ласково и чуть крепче сжимает ладонью член. Так приятно ощущается его прохладная мягкая рука на горячей плоти, готовой сейчас разорваться от возбуждения. И так сладко кольнуло в яйцах это оскорбление. — Б-баки… - Выдыхает и еле удаётся снова вдохнуть от разыгравшегося приступа астмы. В этой ситуации это играет некую странную роль асфиксии в тот момент, когда эти красивые губы мокро и горячо касаются его головки. — Ого, Стив. – Произносит со снежной усмешкой, прокатывающейся по члену дыханием. — Так быстро... — В-всё потом-му что ты.       Он поднимает на него глаза и без толики отвращения на лице мягко утирает от семени губы. Столько раз замечал это за ним и старался игнорировать просто ради веселья, но чем старше он становился, тем притягательнее казалась эта подростковая неврастения. Хотел мучить до последнего, но стоило увидеть, как опустел его взгляд и под брюками увеличился бугорок, как с берега здравого смысла в пучины похоти возбуждением смыло рассудок. Остро, до зубовного скрежета и затвердения сосков захотелось попробовать на вкус его ботанскую бурлящую сперму.

***

      Больно. Смотреть на него, думать о нём, чувствовать, слышать, дышать его запахом. Весь этот человек одна сплошная боль. Мягкая, пульсирующая, нестерпимая. Этот "Капитан" своими голубыми глазами выжигает на коже полосы. Этот взгляд кошмарами преследует по ночам, знал бы, какую боль одним своим видом причиняет, никогда бы больше перед ним не появился, не смотрел бы на него так. Его голос звенит в нервных окончаниях, резонируя с этим знанием, вшитым в саму его плоть. Они знакомы. Кажется, целую вечность назад, будто в другой жизни. Теперь он это точно знает - прочитал в том музее, но пышно и благоуханно внутри цветёт уверенность, что «соратником» не ограничилось. Каждый удар, каждое касание, каждый синяк оставленный на теле, внутри сливается в водовороты с этими мыслями. «Что ты такое? Кем ты был для меня? Почему на тебя так реагирует тело?» Что такое читается в его взгляде там, позади глазных яблок, что смотрит на Солдата из глубин сознания с таким обожанием.       Эти мысли преследовали днями и ночами, сводили с ума в те неопределённые моменты, пока не было заданий. Они держали его месяцами. Его тренировали, как собаку. Каждый его мускул, каждая клетка тела подвергалась их воздействию и с ними из души истирались любые качества. Что угодно. Добрые вспоминания, интересы, желания, страхи, будущее, всё это погибало под молотом этих слов. А он снова называет этим именем "Баки" и от того только больнее становится, потому что сам этот Стив Роджерс не понимает, что это имя ему больше не принадлежит и произносит его так беспечно, не подозревая, как оно на него действует. Будто застывшего во льдах своих грехов, обдают кипящей смолой и, струясь по коже его голос на осколки ломает душу. Это больше не имеет имени. Он имеет рефлексы и реакции, имеет инстинкты и чутьё. Слышит пальцами, видит воздухом, ощущает кожей. Он не машина: хуже. Он - задание. Если нет задания, нет и его самого. От того так страшно и пусто становится, когда новое задание выполнено – с завершением работы будто завершается он сам, но с каждым появлением этого человека в его пустоте появляется снова это страшное чувство. Он должен был убить его, они приказали его уничтожить и на неопределённое время он стал его заданием, его целью, всей его жизнью стал человек, преследующий в кошмарах, но Солдат не смог. Он не выполнил...       Стоит снова услышать "Баки" его голосом, лёгкие сдавливает ледяной кошмар. Воспоминание о воспоминаниях. Неясные призраки прошлого, стигматами проступающие в голове. Будто зов, звучащий под кожей. Задание, которое он никогда не сможет выполнить. Этот голос снова преследует кошмарами и тревожит страшное чувство в груди. Будто не до конца уничтожена память и вспышками трепещет внутри, реагируя на его присутствие. От страха этого и беспомощности перед его улыбкой оставляют силы, так что на ватных ногах, в полубреду, он снова подходит к кому-то из тех людей и просит. Обычно собственным телом закрывает их от пуль но сейчас, слабый и уязвимый, просит защитить от голоса. Ненавидит это, ненавидит себя и то, во что превращается после этих сеансов, но страх снова услышать «Баки» во сне куда сильнее. Вспышка, жар, гудение и в ослепляющей боли снова растворяются ужасы. Перед обжигающей этой болью вновь отступают на свете все воспоминания. Это позволяет продержаться ещё немного. Хоть чуть-чуть, лишь бы можно было поспать, пока не увидит его снова, пока иглами снова в душу не вонзится ощущение его кожи. Так и хочется до срыва связок кричать «Я не Баки! У меня нет имени!»       Имена бывают только у людей, у животных. У существ с душой, а его давно уничтожена и уничтожил её он сам. С каждой новой жертвой, каждым предсмертным вскриком, каждой слезой в глазах выживших, каждым последним дыханьем он снова и снова по крупице собственноручно стирал свою душу, но что-то осталось. Что-то ещё носит на ногах это тело и голосом озвучивает в голове сознание. Что-то ещё реагирует на этого человека. Что-то, что его всё ещё желает.       Тело жаждало его. Тосковало по нему и, сам того не зная, Зимний солдат перетрахал больше сотни мужиков, лишь бы заглушить в теле эту зудящую потребность в его касаниях, так что вспышками под кожей снова распускается метеоритный дождь, стоит увидеть его. Даже Стив это замечает. Видит, что он пытается сдерживать, видит, как судорожно реагирует его тело и уже сам, как привязанный мчится вслед за этим манящим предположением. Что случится со стальным телом этого человека, когда он произнесёт «Баки» прямо ему на ухо?       Это почти стало его самоубийством. Почти смертью. Столько раз снова и снова облучил собственные мозги, но снова не смог совладать с самим собой, стоило увидеть этого подонка, поэтому даже не успел сдержаться, когда вытащил его из воды и убедился, что он ещё дышит.       Каждая встреча с ним всегда была особым сортом его самоубийства, потому что каждый раз, стоило его увидеть, в глубинах вновь просыпалась потребность узнать подробнее что сокрыто за этим чёрствым словом "соратник", какой секрет таится во взгляде, устремлённом на него, и обжигающем до костей, стоит прийти в собственный дом и увидеть его. — Знаешь кто я? — Ты Стив. Я прочитал это в музее. - Произносит спокойно и ровно, почти даже надменно, будто не видит, какой в голубых глазах напротив от этого слова разгорается пожар. Будто не чувствует между ними напряжения, дробящего частицы, будто не понимает, что стоит Стиву сейчас коснуться его, они оба сорвутся и до смерти друг друга затрахают. Это вновь тревожит внутри какие-то призраки. Размытые, неосязаемые, будто дежавю - когда чувствуешь, что уже испытывал это однажды, но не можешь вспомнить когда. Как он смотрит... Словно видит, что у тебя под одеждой. Видит и трогает. Скользит взглядом по бёдрам, будто в каждый сантиметр плоти отдельно впивается зубами. Пишет тебя этим взглядом на полотне собственного сознания, мучительно очерчивая на теле каждый изгиб, касаясь каждой впадинки и голосом затекает под одежду. Говорить с ним, слышать его, и беспомощностью перед ним Солдат сам в себе будоражит эти образы, записанные в голове на пыльной потускневшей зажёванной плёнке и снова эти ощущения потом выступают на коже и горячими соками наливаются между ног.       Этот угловатый, нервный мальчишка, тонкими пальцами беспомощно цепляющийся за тебя, будто ты сам для него в мире единственная религия. Ты сам для него на синем россыпь звёзд и на цвете "мира и чистоты" красные полосы. Как он думает, что ты не замечаешь, но с головой выдаёт себя своими дрожащими руками, своим мокрым взглядом, как краснеет, стоит снова случайно коснуться взглядом твоей груди или члена, как невинно бормочет что-то про искусство, сам не замечая, как от взгляда на тебя полыхают его уши и от каждого движения томительно вздрагивает тело. Как мило и безуспешно скрывает то, как сильно хочет тебя, что едва удаётся сдержаться, когда видит голым. Так забавно его дразнить, как и мучительно ожидать, когда он, наконец, не сдержится. Потому согласился позировать голым, что надеялся, что Стиву хватит смелости на этот раз. И дождался, как заставил сперму ударить ему в голову и мозги совершенно отключиться в теле подростка, который, несмотря на физическую слабость, завалил и трахал, трахал, как голодный щенок. Поскуливая, жалобно, больно, благодарно.

***

      Нужно быть идиотом, чтобы не замечать: Баки точно помнит что-то. Сколько бы раз не стёр себе память, Стив видит это. Баки убегает от него так, будто в надежде, что он успеет догнать. Вырывается из его рук, растворяется, как воздух, но, ведомый этим ощущением, Стив готов под пули за ним бросаться. За него готов сгинуть во льдах. Хватать вертолёт и держать тонну металла руками, лишь бы увидеть снова этот взгляд "Поймай меня. Заставь меня вспомнить. Раздень, свяжи, поставь на колени и снова и снова заставляй вспоминать тебя."       Он помнит, как они сражались, помнит, треск металла, помнит битву, а потом грохот и воду. Много мутной воды и металла. Вокруг холодно и сыро, но где-то на периферии этого ощущения будто вспыхивают грибы ядерных бомб. Ощущение странное, но такое, что невозможно заставить себя открыть глаза. Может быть это сон? Снится, будто на мокрую от воды кожу опускается чьё-то тело и от общего на двоих жара становится теплее. Это наваждение рассеется, если он откроет глаза, поэтому лежит, всё ещё притворяясь спящим. Невозможно, чтобы это был Баки, но сколько бы ни прошло времени, сколько бы Стив ни провёл в коме, сколько бы раз ни погиб в огне очередной битвы, он всегда будет помнить, как касается это тело. Каковы эти губы на вкус, как пахнут его волосы, как в поры впитывается пот с его кожи и как мокро обхватывает его проход. От волос кожа его слегка шероховатая и влажная. И мускулы его крепкие, большие, почти как у Стива, но на ощупь такие мягкие. Горячие. Он опускается сверху и снова в ощущении его тела растворяется связь с реальностью. Поднимает руки Стива и скользит по себе его пальцами, так что, кажется, способен был бы и из мёртвых воскресить. Тяжесть его тела от глубоких толчков больно придавливает таз к земле и от этого ещё острее ощущается саднящее удовольствие от того, как беспощадно тесно и плотно его проход вбирает в себя твою плоть. Медленно расширяется и растягивается, когда Баки опускается ниже, а когда поднимается, стенки его судорожно сжимаются, будто не желая выпускать, и от этого через плеск волн и слабый шум города слышится неприличный звук. От того в бреду опустевает разум и не остаётся сил на то, чтобы пытаться понять почему Баки его спас. Почему не выполнил задание по его устранению, почему ушёл из организации и почему так сладко, но мужественно сейчас стонет, прыгая на его члене? От чего так дрожит тело и какие мысли сейчас терзают его разум?       Он опускается и прижимается к нему грудью, так что немного сдавливает лёгкие весом своего тела, позволяя ещё лучше и острее распробовать жар и мягкость его груди. Раньше он не был таким накачанным и тяжёлым, раньше он даже не умел делать этого с мужчиной и со Стивом учился с начала, а теперь двигает бёдрами так яростно, будто выдавливая сперму из яиц и, кажется, на месте прикончит, если осмелишься кончить, не удовлетворив его. Чувствуешь себя его личным вибратором и от того ещё мучительнее удовольствие прибоями омывает клетки. Длинные волосы мягко касаются носа и в уши сбитое и жаркое проникает дыханье. Баки сейчас не занимается с ним сексом - возможно ни о чём и не думает - просто удовлетворяет себя его членом и от его агрессивной сексуальности плавится мозг. В какой-то момент становится абсолютно понятным, что это не сон и всё бы должно встать на свои места, но от удовольствия и жара его кожи, мысли путаются ещё сильнее. "Кто я для тебя? Всего лишь случайный член, которым ты сейчас мастурбируешь или уже прорастают в сознании мягкие ростки стёртых воспоминаний?" Он чуть приподнимается и беспомощно, будто в отчаянии скребёт пальцами плечи Стива. — Давай... Я знаю, что ты очнулся, кусок дерьма. - Выдыхает он истерически, до того сильно вскружив этими нотками голову, что не остаётся и шанса его ослушаться. — Баки. - Выдыхает Стив, но в темноте и удовольствии шёпот этот с его губ жарко слизывает чей-то ловкий язык. — Сделай... Как тогда...       Мир рушится вокруг. Где-то над головой летят вертолёты, где-то в пробках застревают машины, где-то кипит жизнь, но сейчас её больше не существует, потому что Стив, сглотнув, широко накрывает его сосок языком. Баки беспомощно обхватывает голову и притягивая крепче к себе, содрогается всем телом, вибрацией передавая своё удовольствие в кости его таза. Не остаётся даже шанса на спасение. И он сам и Стив могли бы начать новую жизнь, могли попытаться забыть друг друга, могли оставить надежду на то, что он вспомнит и найти девушку или парня, похожего на него, чтоб забывать о нём хоть иногда, но теперь это невозможно. Невозможно, когда сквозь плотную пелену черноты в собственном сознании Солдату удаётся отыскать слово, горячим бальзамом ложащееся на его снег и позволить вырваться из себя в стоне, обжигающем губы. — Стив...