Пуговицы

Не умею я, дорогие дети, рассказывать сказки. Истории — пожалуйста, шутки шутить — за милую душу, а вот сказки не мастак, только чистую правду. Ну, уж коли так хочется сказку, попробуем, садитесь в кружок, поговорим, попробуем, чего уж там… Сказки, наверное, прячутся от нас в предметах и вещах, и если взять что-нибудь в руки, что тут у нас… Вот хорошая вещь, шкатулка, в них всегда найдется, о чем рассказать. О, в ней пуговицы! Прекрасно, то, что надо! Яркие, разноцветные, блестящие и тусклые, маленькие и большие. Смотрите, милые, если брать аккуратно, не резко, мягко и легонько, то потянется за пуговицей лоскуток ткани, к которому пришита она, пестрый, цветной, с узорами, и если вытянуть его бережно, не порвать ткань реальности, развернется он перед вами сказкой. Да, сказкой. Вот зеленая пуговка, нежного цвета свежей травы. И ткань за ней струится легкая, светлая, как утренняя дымка над покрытой росой лугом… Два человека шли через заросший густой травой луг. Полы лоохи, намокшие от утренней росы, тяжело хлопали по сапогам, зябко пробирало прохладой. Солнце еще не взошло, и страшно хотелось спать. Подавив сожаления о теплой постели, младший из них, послушник Ордена Потаенной Травы, принялся размышлять о цели их путешествия. Сам Великий Магистр взял его с собой, обещал показать ему ту самую Потаенную Траву! Это потому, что я такой умный, не иначе. Умнее многих этих напыщенных Младших, а может, и кое-кого из Старших Магистров. И сегодня я узнаю великую тайну, которую не знает никто из них! — Пришли, — сказал Хонна, останавливаясь. Над горизонтом всходило солнце. Воздух теплел, наполнялся пением птиц и неярким пряным ароматом луговых цветов. Магистр Хонна раскинул руки и стоял, не двигаясь, впитывая первые солнечные лучи, запахи трав и нетронуто свежий прохладный воздух. Послушник растерянно озирался по сторонам. Чем этот клочок луга отличается от других? Где на нем растет та самая, «Потаенная», трава? Он подозревал, что Магистр смеется над ним. Хонна тем временем сел, скрестив ноги, и продолжал в молчании созерцать просыпающийся на глазах мир. Легкая улыбка озаряла его лицо. Послушник посмотрел на него и понял, что больше ничего не произойдет. Обида и разочарование захлестнули его. Стоило столько идти холодным лугом, просто чтобы полюбоваться на рассвет! Он повернулся и, гордо вскинув мальчишескую голову, зашагал обратно. — Ничего, — улыбаясь, сказал Хонна. Пропустил сквозь пальцы прядь зеленой травы, и стебли послушно склонились перед ним, гладя его руки. — Ничего, он еще вернется к тебе, — ласково сказал он. Конечно, он вернется, этот маленький и гордый послушник Фило. А вот, смотрите, красная пуговица. Матовая поверхность глушит ее цвет, но внутри будто горит, тлеет неугасимый огонь. Тянется алое полотнище, шелковистое, яркое, как пламя, и горячее, словно кровь. Кровь, кровь повсюду. Слишком много сегодня крови, от тяжелого запаха у людей послабее кружится голова и подгибаются ноги. Но только не у него. Кеттариец в своей стихии. Пожары бушуют вокруг, рвется, мечется неистовым ураганом гражданская война. Смутное время. Страшный кровавый закат. Дым пожарищ. И среди всего этого — он. Он воин. Это его усилиями кончится эта кровавая свистопляска. Это его победой станет воцарившийся мир. Это он почувствует себя ненужным, натянет личину смешливого любопытного старика и станет покуривать свою трубку, наблюдая и развлекаясь. Но это будет потом. А пока — схватка, огонь, магия, бешеная, жгучая, бьющая через край. Азарт. Опасность. Риск. Битва всех и со всеми. И он непременно победит. Страшно вам, милые дети? Вот и дяде Максу — страшно. А давайте-ка отвлечемся. Красивая сиреневая пуговка с гладкой поверхностью, что это, как вы думаете? Ткань за ней вьется прозрачная, невесомая, легкий сиреневый тюль. Накрывает нас, как волной, обволакивает и уносит, уносит… Идет по саду невысокая старушка с доброй улыбкой на милом лице. А может, не старушка по саду, а юная красавица бежит на свидание по ночному Кеттари. А может, это сад движется под ногами, или мостовая Кеттари, или Мост Времени… Неправильно говорить — я гуляю, правильно — происходит прогулка. Происходит, происходит, как же… Вот идет ко мне Макс, хороший мальчик. Надо встретить его, налить ему камры и угостить пирогом, и он будет пить и есть, и рассказывать мне свои горести, и будет видеть, так, краешком своего истинного зрения, что говорят с ним и беседка, и сад, и небо над головой, и дерево вахари, и легкий ветер, что колышет его листву. И добрая леди Сотофа, а как же без нее… Как построить Мост Времени, спросит он у меня. И я буду смеяться, долго и радостно, ветром и светом солнца, и камрой в кувшине, и песчинками на дорожке. Нет никакого моста, нету! И времени тоже нет, если смотреть шире… намного шире… Но ты еще так не умеешь, так что будем строить Мост. Сейчас придумаю, как. Непонятная сказочка, правда? Да мне и самому непонятно. А сейчас будет еще непонятнее. Видите эту блестящую фиолетовую пуговицу? И за ней поднимается блескучее фиолетовое пламя тяжелого атласа. Это Маба Калох, Великий Магистр Ордена Часов Попятного Времени. Как можно быть везде и нигде одновременно? Как вертеть пространством по своему усмотрению? Мир, как пластилин в умелых руках, разогревается, размягчается и поддается, принимает любую форму и застывает в ожидании, когда снова возьмутся за него уверенные теплые руки, ибо так приятно быть мягким и пластичным. Играет бывший Великий Магистр, строит игрушечный замок Холоми, населяет его настоящими магистрами, плавает к ним иногда на лодке и веселится. И никому, ну или почти никому, не приходит в голову, что и весь Ехо стоит у Мабы на столике, и живут в нем игрушечные люди, и посещает он их так же, время от времени. Да что там Ехо, и весь мир — игрушка его. Хорошо, что игра его — благо, и власть его кротка. Совсем задурил вам голову непонятный дядька. Не грустите, милые дети, сейчас будет веселая сказка. Ну не может быть грустной у такой оранжевой пуговки, и у такой разноцветной тряпочки с узором из немыслимых ярких цветов. Аж в глазах зарябило, честное слово. Ура, новый день! Что мне надеть сегодня? Сиреневая скаба была на прошлой неделе, да и не подойдет она к желтому лоохи. О, вот розовая! Отлично! Сапоги голубые, тюрбан вот этот возьму, ярко-красный, самое оно! Акцент должен быть, а то сливается все. Что сегодня будет на службе? Хоть бы поинтереснее что, а то уже, страшно сказать, три дня целых без дела сидим! Только бы не кельди опять, только не кельди, Магистры их забери! Как уговорить Кенлех пойти со мной гулять без сестричек? Эти девушки, они всегда с подружками ходят, а тут сестры, близняшки, совсем тяжелый случай. Был бы Анчифа в городе, может, что-нибудь мне посоветовал. А, да что он может посоветовать! Ты с ума сошел, братец, жениться надумал! Всегда знал, служба в Тайном Сыске не доведет до добра. Пошли в пираты, ты знаешь, каковы красавицы в портах Уандука? Или может, видел ты золотоволосых дев с побережий Чирухты? Ничего ты не видел, а туда же, жениться ему подавай, скажет Анчифа. Не нужны мне с Чирухты, мне одна нужна. Кенлех. Привет, коллеги! Я смотрю, все в сборе, только Ночной Кошмар дрыхнет небось без задних ног. «Когда вы уже научитесь правильно произносить мою фамилию, сэр Мелифаро!» Бе-бе-бе! Да знаю я, как произносить твою фамилию, сэр Ломкий-Ловкий! Или кто ты у нас теперь? Лавли-Макси? Не читай мои мысли в следующий раз, и нечего на меня так смотреть. Привет, Меламори! Не трудись строить мне глазки, незабвенная. Одни теперь глазки меня только и интересуют. Черные, глубокие, пронзительные, невозможные, прекрасные глаза. А, что, шеф? Нет, я не сплю, и в облаках не витаю. Задание? Отлично, а какое? Я всегда… что? Нет!!! Грешные кельди… О, вот моя любимая… сказка? Нет, дети, правда. Вот яркая, синяя, прозрачная как сапфир, овальная пуговица. Не ткань тянется за ней, море. Лишь оно может быть такого глубокого сине-зеленого цвета, такое медленное, текучее, бескрайнее море… Только здесь он чувствовал себя дома. Только здесь внутренние шторма становились внешними, и устанавливался в душе спокойный бестрепетный штиль. Входя в воду, он ощущал, как уходят желания, тревоги, печали и гнев. Ступая по дну, оставлял на поверхности свои бури, становился одним целым, недостижимым для бушевавших над морем ветров. Как вглубь самого себя, шел он вглубь моря и находил на дне не покой даже, нет. Безмятежность. Безмолвие. Безмыслие. Бесконечность. Самого себя. Красивая небольшая пуговка оливкового оттенка с узором из плавных линий. Вытягиваем за ней лоскут тоже с узорами, необычными, яркими, я таких никогда не видел. Осторожно, осторожно… ах! Оборвался… И так тоже бывает. Не узнать нам никогда, что это были за узоры, какой рисунок складывался из них. Тотохатта Шломм. Очень жаль. Я знаю, знаю, что за сказка скрывается за этой круглой пуговицей, обтянутой желтым плюшем! И ткань тоже желтая, в белый, нарядный, крупный горох. Вам уже весело, дети. Как будто утреннее яркое росистое поющее свежее теплое как будто будит зовет обнимает обещает пахнет и дразнит. Как будто горячее терпкое сладкое бодрящее ароматное вкусное как будто пьется вливается насыщает будоражит согревает. Как будто родное любимое ласковое теплое подходит целует как будто счастливого нежного любящего как будто тающего замирающего и ждущего как будто впервыеобещанного трепетного зовущего как будто прикасается гладит приникает и отстраняется. Как будто шумные радостные как будто вбегают галдят прыгают непоседливые веселые как будто не знают уверенные безнаказанные шаловливые невозможные прекрасные любимые! Как будто учу воспитываю рассказываю как будто умный взрослый понимающий как будто забыл правильное умное серьезное как будто прыгаю бегаю играю и хохочу. Как будто интересное захватывающее волшебное опасное как будто затягивает пугает интригует. Как будто серьезное веселое пламенеющее заставляет встряхивает удивляет сбывается. Как будто доброе светлое обнадеживает побеждает приходит как будто вечное мудрое всепоглощающее. Как будто новое как будто оживает загорается светит. Как будто верю как будто принимаю как будто благодарю. Как будто радостное невозможное красочное яркое смеется вертится рассыпает как будто искристое молодое незабываемое. Как будто мое. Много, много в шкатулке пуговиц! Много сказок, все не расскажешь. Вот большая, обтянутая коричневой мягкой кожей, пришитая к куску грубого шинельного сукна. Сэр Кофа Йох, конечно же! Мое почтение! Вот маленькая золотая пуговка Меламори, наскоро прихваченная к кусочку узорчатой парчи. Вот круглая перламутровая жемчужинка Теххи, за которой тянется легкая серебристая органза, тает под пальцами… Вот пестрый Луукфи, на лоскуте коричневого букле… А вот и черная глянцевая пуговица, за которой, как ночь, струится черный шелк… Прости, Макс, говорит Меламори. Прости, ну не судьба нам быть с тобой. Мы, конечно, попытаемся обмануть ее, и нам даже покажется, что обманули, но ничего не ждет обманувших судьбу. Прости, Макс. Прости, Макс, говорит Теххи, растворяясь в воздухе серебристым туманом. Мы можем многого ждать от людей, но не обязательно, что все так и будет. Вершитель ты или нет, хочешь или не хочешь, но все равно потеряешь. Грустно, да, но и правильно, потому что зачем иначе на свете жить, если все так, как ты хочешь. Прости, Макс, говорит лучший друг. Прости, я ждал слишком долго. И я привык ждать. Я уже не хочу по-другому, пусть все остается как есть. Я так хотел, чтобы ты любил меня так же, как… Прости, Макс, уже ничего не вернешь. Прости, Макс, говорит мудрый учитель, закрывая за собой дверь из Тихого Города. Прости. Пиши, Вершитель. Не забывай. Не плачьте, дети. Возьмите два лоскутка, сшейте куколку, набейте клочком ваты, оберните кусочком черного шелка. Чем не лоохи? Вот вам уголек, нарисуйте глаза и смеющийся рот. Получится сэр Макс, собственной персоной. Только иголки в него потом не втыкайте, а то попадете ненароком в сердце. А их там и так у него слишком много.