38

      Он медленно бредёт по коридору, слушая, как дыханье отражается от стен. Поступь его мягкая, такая, словно он шагает по песку, но вокруг ни души, как будто все попрятались, заслышав его сердцебиение или пульсацию чакры. Как мыши расползлись по углам и, кажется, даже растения стараются не колыхаться, когда он проходит мимо. Всё живое замерло и, не в силах оторваться, в ужасе наблюдает за ним. А он идёт. Лицо его не искажено гримасой, он даже не сжимает кулаки, но всё в его облике говорит о том, в каком бешенстве он сейчас, как будто сам факт существования вокруг этого здания сейчас находится под большим вопросом. Долго ли простоит эта больница, или он уничтожит её вместе с Роком Ли? Ему даже не нужно смотреть в какой он лежит палате, он найдёт его по запаху. Песок уже вкусил его крови. И это непонятное, почти возбуждающее желание убить его тащит Гаару за внутренности прямо к его койке, так же медленно и почти беззвучно. Он всю жизнь убивает людей. Зачастую, это воспринимается, как рутина. Все вокруг убивают и даже не замечают этого. Одни убивают растения, другие насекомых, третьи каждый божий день сотнями режут скот, какой-же смысл замечать каждого человека, которого ты убил, если это стало так же естественно, как дыханье? Но именно этот случай отличается от других. Всё совершенно по другому сейчас и это оставляет странное послевкусие на языке. Мысли об этом парне, пронизанные кипящей злобой, бурлящая ярость, разогревающая его тело, в своём беззвучном шевелении они задевают внутри что-то. Какую-то точку, которую не должны задевать и это пугает. Как будто произойдёт что-то плохое, если он действительно сейчас придёт, но он не может не прийти.       Он создан для того, чтобы нести смерть. В мире так много людей, он почти делает природе одолжение. И каждый, кто встаёт на его пути, должен быть наказан в высшей степени. Каждый, кто встаёт на его пути, сам должен осознавать какое совершает преступление. Особенно он. Этот тощий в зелёном костюме. Он причинил боль. Он сам должен плакать и желать своей смерти. Он должен стоять на коленях и целовать руку, которая дарит ему смерть.       Гаара минует порог и останавливается у его кровати. Вот и он. Внутренности переворачиваются, когда Гаара на него смотрит. Нелепый, отвратительный, омерзительно беззащитный сейчас, лежит с закрытыми глазами и наполняет комнату звуками мерного дыханья. Гаару почти трясёт, когда он смотрит перед собой. Ярость расползается по венам, образуя полыхающий огненный цветок, распустившийся и испускающий искры, которые он почти выдыхает на собственные губы.       Он глядит на левую руку Ли, сломанную, забинтованную, с торчащими из гипса пальцами. Что-то вдруг заставляет его устремить всё своё внимание на эту руку, приподнимающуюся на каждой порции воздуха, на эти пальцы. Кажется, весь мир застыл и единственное, что в нём происходит, это биение сердца и дыхание человека, спящего сейчас и не знающего, что он находится в двух шагах от смерти. Гаара готов испепелить его пальцы глазами. Он позволит этой твари прожить ещё немного, ещё несколько секунд, пока даст себе поддаться этому неясному порыву. Он протягивает руку к пальцам. Рука не дрожит, но заставлять её двигаться чрезвычайно трудно, как будто под кожей чугун, давит и притягивает к земле. Колени подкашиваются, как будто чакры не осталось даже чтобы стоять, но, поджав губы, он всё же касается кончиков пальцев. Сосредоточенное и напряжённое, почти злобное его лицо вдруг смягчается. Его глаза округляются и глядят в пространство, а всё тело налилось тем самым чугуном, так что он не может даже дышать. Какое-то страшное тепло ползёт от пальцев, к которым он прикасается. Тепло и вибрация, проходящаяся по его костям судорогой, пронизывающая до лопаток и как будто раздирающая кожу. Каждое нервное окончание начинает испытывать боль пугающей силы, так что даже думать ни о чём не хочется, но эта боль отличается от той, которую он знал. Та боль раздражает его желание убивать, будоражит те блокаторы, что сдерживают чудовище, заставляет мечтать убить или сдохнуть самому, но боль которую он испытывает сейчас как будто собирается где-то в горле, заставляя чувствовать металлический привкус, эта боль заставляет его сердце колотиться, как будто в припадке, и само его сознание заставляет скрести стенки черепной коробки в какой-то агонии. Эта боль наливается свинцом у него в животе и пульсирует, как живое ползучее чудовище. Он знает, как усмирять ту боль, но что делать с этой? Никаких видимых повреждений, ни даже чувства в теле чужой чакры, ничего, казалось бы, необычного, но вот эти пальцы, сжатые в его руке так крепко, как будто он сейчас упадёт, обычные человеческие пальцы и звук дыхания рядом, почти над самым ухом, наполняет его тело, успокаивая, мягко надавливая на лопатки, заставляя чуть склониться. Самые обычные тёплые пальцы. Может, он слишком давно ни к кому не прикасался? Или только сейчас обратил внимание на то, что люди обычно бывают тёплыми. Его собственная кожа постоянно горит огнём, но на ней всегда плотное покрытие из прохладного песка, так что если кому-нибудь придёт в голову взять его пальцы в руку он почувствует только холод. Не ледяной, самый обычный, каким бывает холод от кожи болотного крокодила. Это тепло и звук дыхания рядом как будто заставляют потрескаться на нём этот песок. Он в ужасе поднимает пальцы к щеке, но понимает, что ничего не случилось, песок на месте, не рассыпался, не обнажил его жалкую слабую сущность, не явил миру настоящую скользкую мерзость.       Сейчас он его уничтожит. Сейчас уничтожит, только поддастся на секунду этому мягкому давлению, этому притяжению, позволит себе наклониться к его груди и вдохнуть его запах. Запах, от которого у него сами собой закрываются глаза и всё его тело опасно пошатывается, готовое рухнуть на подогнувшихся коленях. Так пахнет лес после дождя. Так пахнет перетёртая с мокрой землёй трава или растолчённые листья. Так, кажется, пахнет мир, когда сильно хочется спать и даже злость отпускает, незаметно увязнув в пузырящейся мягкой тине. Сейчас от этого запаха отступает не только злость, отступает даже рассудок, он просто поддаётся внутренним мановениям скользкой мерзости внутри него, сделав глубокий вдох и забравшись на койку, усевшись на Ли. Он сам не понимает зачем это делает и всё пытается найти ответ, но головой ничего не может понять. Мысли расплываются от него, как трепетные стаи мальков в грязной воде. Только от ощущения чужого тепла под собой по его позвоночнику как будто ползёт ядерный взрыв, отправляя во все стороны трещины, заставляя выгнуться до хруста в спине, до скрипа в плечах и снова протянуть руку к пальцам, крепко сжать, как последнюю надежду. Он хочет... хочет... Но он не знает чего хочет и это страшно, что почти хочется плакать. Он убьёт его. Сейчас убьёт, только пусть он сначала проснётся и сделает что-нибудь. Гаара не знает что, но пусть он хоть что-нибудь сделает, иначе случится нечто ужасное. Он закусывает губу и старается унять срывающееся дыханье. Погрязшая в дрёме злоба изо всех сил пытается вырваться наружу, но ползучие щупальца тишины утягивают её обратно, топят ещё глубже в нахлынувших обжигающих чувствах.       Просыпается. Лицо Ли искажается болью, судорожный вдох позволяет на несколько секунд задержаться во сне, но реальность неумолимо вырывает сознание и заставляет открыть глаза навстречу солнцу. Яркому, ужасающе яркому солнцу, освещающему побледневшее лицо перед ним, исказившееся от страдания и яркие рыжие волосы, похожие на ядовитую смолу, расплавленную, густую, которая заставляет твой взгляд, твои мысли, само твоё существование увязнуть в ней, словно беспомощное насекомое, и смотреть в центр этого яркого рыжего, словно ты под гипнозом. Не в силах сопротивляться, без возможности к отступлению, с одной только мыслью "Пахнут-ли эти волосы мёдом?" К середине медные, почти красные, а к концам огненные, сверкающие. Но короткий всхлип позволяет ему всё-же очнуться и перестать смотреть на волосы.       Какой-то очень странный сон. Как будто тот парень, который отправил его сюда, находится сейчас здесь, прямо на нём, тяжело дышит и как будто чего-то ждёт. Такой беспомощный, что совсем не похоже на него, так похожий сейчас на ребёнка, совсем ещё маленького, только что открывшего для себя нечто пугающее. Этот ребёнок весь дрожит и дрожь передаётся ему в тазовые кости, заставляя ныть сломанное бедро какой-то особенной тёплой болью. Хочется улыбнуться и широкой ладонью накрыть его бледную щёку, в свете солнца почти сияющую, как золотая монета, но всё, что может сделать Ли, это положить руку на тонкое бедро. Какой странный сон. Ему с самого начала показалось, что этот парень очень маленький, а теперь, в этом сне он может почувствовать его физическое присутствие руками и собственными пальцами ощутить какой он в действительности хрупкий. Как гипсовая статуэтка или ледяная фигурка, неясно каким чудом внутри него держится жизнь. Он поднимает на Ли глаза почти в отчаянии, как будто с немым вопросом "За что? Почему ты так со мной поступаешь?" и дыхание перехватывает. Неужели и он может так смотреть?       Гаара не может говорить, язык приплавился к нёбу от ощущения пальцев на бедре и проход болезненно сократился. Он хочет кричать, просить продолжать, но не может говорить, только поднимает трясущуюся руку, как будто желая коснуться губ Ли, как будто хочет убедить его, что он ему не приснился, что он существует и ему сейчас очень нужно чтобы... чтобы он что-нибудь сделал. На секунду в сознании вспыхивает ассоциация этого лица с исказившей его же гримасой ярости, когда он одним мощным ударом впечатал Гаару в землю. Точнее, не его, а его клон, но пусть глаза эти смотрели не на него он знал, что взгляд предназначается ему и это краткое воспоминание заставляет пробудиться его злобу, заставляет его вспомнить о цели визита и дрожащая рука, сейчас тянущаяся к его губам, вдруг вздрагивает и сама собой из сосуда с песком выскакивает пробка. Этот звук ассоциируется со смертью и пробегает сладостной дрожью до самой поясницы, пока песок медленно тянется к горлу, но стоило Гааре чуть откинуться от удовольствия, как он осознал на чём сидит. Он широко распахивает глаза, глядя перед собой в ступоре, а потом переводит взгляд на Ли. Вокруг его горла уже собрался песок, но он его не боится.       Этот красивый мальчик из деревни песка сейчас так не похож на себя обычного и это пробуждает внутри что-то плотоядное. Что-то животное, заставляющее Ли растянуться в пошлой улыбке, когда испуганные зелёные глаза смотрят на него, а потом опускаются вниз. И от этого осторожного шуршащего песка, подплывшего так мягко, как подползает пушистый кот, он даже не дрогнул, все мысли соредоточились на том, как этот Гаара прогнулся. Плевать на то, чем это закончится. Он хочет плыть по течению и будет по нему плыть, пока не утонет.       Ли поднимает правую руку и берётся за край его шарфа. Гаара всхлипывает и зажмуривается, отводя взгляд. Он обязательно убьёт его, ещё буквально несколько минут, он только узнает к чему всё это может привести. Шарф с шорохом соскальзывает на пол. Теперь самое сложное. Точнее, самое опасное. Ли чуть двигает бёдрами, усиливая давление своей эрекции на его ягодицы, что полностью отвлекает на себя внимание Гаары, пока левая рука расстёгивает один из ремешков, удерживающих сосуд с песком. Когда он слышит осторожный щелчок, он почти ледяным взглядом устремляется на руку и расстёгнутый ремешок. И почти готовый сейчас же его убить глядит на сосредоточенное и внимательное лицо Ли. Он тоже не похож на себя обычного, во взгляде читается нечто безумное, почти завораживающее. Если он посмотрит этими глазами на Гаару, от жара песок на его теле тут же затвердеет, превратив его в живую куклу. Такой уверенный и внимательный взгляд, который абсолютно точно знает, что нужно делать. И страх от того, что Гаара не знает, чего ему хочется, немного отступает, потому что это знает Ли. Он расстёгивает оставшиеся два ремешка и теперь Гаара самостоятельно, едва не краснея, снимает с себя сосуд. Никто кроме Тэмари и Канкуро не видел его таким. Таким безоружным, почти беспомощным и, хоть на нём ещё есть одежда, его вдруг посещает сильное желание прикрыться руками. Он отводит в сторону взгляд. Ли и сам не может поверить своим глазам и изучает его, почти лапает взглядом, что всё-таки заставляет чуть порозоветь щёки Гаары. Это почти незаметно, тем более ошарашенному взори Ли, у которого от происходящих событий сорвалось дыханье.       У него здесь спереди молния... Если потянуть за язычок, что я увижу? Молния тянется от горла до самого низа. Никаких дополнительных пуговиц и ремешков. И, сглотнув слюну, он тянет за язычок дрожащими пальцами до пупка. Звук молнии заставляет Гаару снова застрястись и лёгкий холодок на теле даёт понять, что он уже почти голый. Его видно и видит его почти незнакомый человек, которого он пришёл убить. Он убьёт, совершенно точно, только узнает что ему нужно, этому пытливому взгляду и тёплым пальцам. Ли ведёт молнию почти до самого низа, чуть отодвигает одежду и изучающе рассматривает. Он никогда не видел ничего прекраснее. Ни единого волоска, ни шрама, ни родинки, и, несмотря на то, что Гаара рыжий, на нём нет ни единой веснушки, только свойственная бледность, в сияющем утреннем свете особенно броская. Его кожа почти белая, как бумага, с отсветами лучей, на плоском животе никаких кубиков, рёбра чуть выступают, а выше два маленьких, бледных соска. Как бы он хотел запечатлеть это зрелище у себя в памяти. И ощущение этой кожи на пальцах, словно гладишь поверхность высушенного на солнце прохладного морского ската, от твоих прикосновений чуть выгибающегося. Гаара трясётся, закусывает губу и, кажется, старается уйти от большой ладони, но не может и позволяет ей заходить ещё дальше, стягивая с него одежду, оглаживая грудь. Ли сглатывает и, собрав в кулак все свои силы, приподнимается, обхватывает Гаару за талию. От неожиданности тот снова всхлипывает, но дыханье его обрывается, когда Ли накрывает губами его шею. Он и сам мечтает поскорее избавиться от пижамы, стягивающей его член, рвущийся ближе к коже Гаары, такой близкой, почти согревающей своей близостью, но всё ещё прохладной, как морской скат. Он знает, что это песок, но так же знает, что сейчас Гаара не станет защищаться, а значит и своей оболочке позволяет быть мягкой и ощущает каждое движение.       Каждое движение это заставляет его ёрзать на чём-то твёрдом и нетерпеливо поджимать пальцы ног. Что-то будет. По дыханью этого жирнобрового, по его усилившемуся теплу, по рукам, теперь бесцеремонно блуждающим по всему телу и губам, опускающимся ниже, по всему становится ясно, что происходит что-то стремительное. Ему не сдержать это ни чакрой, ни песком, как бы он ни старался, он ничего не может сделать. Ли едва сдерживается, чтобы не повалить его грубо, не начать кусать, прижимая к кровати и срывать одежду. Он осторожен и это со временем даже успокаивает. Как будто увязший в растопленной резине, он медленно изучает сладкое тело, сантиметр за сантиметром, смакуя, как дессерт. Молния почти беззвучно стремится вниз и Гаара чувствует, что должен разволноваться от этого звука, но больше ничего не может. Особенно, когда тёплая рука сжимается на его члене. Он не в силах даже пошевелиться, только чувствует, как ладонь размазывает горячие жидкости по всей его длине. Ли тянет молнию за язычок ещё ниже и вдруг его загривок покрывается мурашками от странной догадки. Эта догадка оправдывается - молния не заканчивается внизу, она уходит назад, почти до поясницы. Член сводит болезненной судорогой. Гаара носил такой развратный костюм и даже не знал, как он однажды ему пригодится. Точнее, как он однажды пригодится Ли, сейчас дрожащей рукой разматывающему кушак на собственной пижаме и расстёгивая одну единственную пуговицу на брюках, которая уже готова была оторваться. Он двигает Гаару ближе к себе и до того, наконец, доходит, что сейчас будет.       Даже тёплые губы на его левом соске не дают отвлечься от того, что он чувствует проходом мокрый конец его члена. Ли втягивает носом запах его кожи, скользит по ней, закрыв глаза и, неспеша, гладит рукой уже мокрые яички, пока Гаара жмурится, изо всех сил кусая губу и зарываясь пальцами у Ли в волосах.       Он знает, что сейчас будет, знает и это ужасно, но он никак не может это остановить. Внутри та самая точка, которую задевала его ярость, сейчас ноет от удовольствия, так что все его рефлексы убийцы сейчас затупились и он не может ничего, кроме как отвечать на ласки. В какой-то момент Ли перемещает пальцы к уже мокрому проходу Гаары и слегка надавливает, в полной готовности сейчас же получить порцию песка в горло и задохнуться. Этого не происходит, но дышать он и так почти перестаёт. Особенно когда один его палец всё-же проникает внутрь и, коротко застонав, но вовремя опомнившись, Гаара понимает, какой неприличный звук сейчас издал и, чтобы не дать Ли задуматься об этом, поднимает на себя его лицо. Уже покрасневшее и такое опъянённое лицо. Он даже не знает, что собирается делать, просто глядит на него, трясясь и чувствуя, как в него проникает уже второй палец. То что происходит ужасно пошло и неприлично, но когда их глаза сталкиваются, это едва ли не самое смущающее, что происходит. От этого член Гаары жалобно вздрагивает. Они так близко. Ли, едва улыбнувшись, шумно выдыхает и прижимается к его губам. У него уже был секс пару раз, но это не было так... Этот человек особенный, совершенно невероятный. Он пугает, он заставляет поджилки трястись, но здесь и сейчас в его руках он такой беспомощный, он даже не знает как целоваться, так что, прижавшись к его губам, Ли проникает языком в его рот и ласково учит, растягивая пальцами его проход.       Гаара не может отвечать, ему кажется, что он сейчас сгорит. Внутри его склизкое и слабое существо начинает биться, буквально мысленно срывать с себя защиту, так что по его лицу, по телу, по всей его коже ползут глубокие трещины, сочатся песком, начинают осыпаться, обваливаться с него кусками прямо на кровать, на спавшую с его плеч одежду, на распахнутую пижаму Ли, на его волосы. Несколько песчинок попадает им на язык, но это уже не имеет никакого значения, потому что какой-то особенный толчок, короткий и очень чувственный заставляет Гаару содрогнуться всем телом и сбросить с себя остатки брони. Больше у него нет секретов, он теперь абсолютно голый. Сама его душа обнажена, его сущность. Без одежды его не видел никто, кроме него самого, а таким голым, как сейчас, он и сам себя видел всего несколько раз в жизни. Его пугало это мягкое тёплое тело, такое уязвимое, как масло. Как может это тело выдерживать перегон чакры, как может выдерживать пульсации крови, как может выдерживать постоянные ранения и не разваливаться на кусочки, эта мягкая водяная жижа? Он как жук без панциря и сейчас всё, что угодно может выпустить зубы и поглотить его.       Ли больше не может сдерживаться. Он наконец чувствует тепло, сплёвывает с языка несколько песчинок и, направив член к проходу, чуть надавливает Гааре на плечо, заставляя опуститься. У того несчастное выражение лица, как будто он сейчас умрёт и готовится к этому. Его жалкое положение пугает его так сильно и он не может поверить, что это происходит с ним. Почти незнакомый человек видит его душу, делает с ним это и при этом не пытается его убить или поглотить его чакру, только дарит удовольствие, старается не торопиться и не спугнуть, как будто Гаара нечто драгоценное для него. Как будто вовсе не его он пытался убить несколько часов назад на битве. Гаара всё ещё помнит зачем пришёл сюда, но никак не может вспомнить почему именно так сильно хотел его смерти. Он задыхается, снова опускаясь и прижимает к себе голову Ли руками. Ли забывает, что это на самом деле и снова уверен, что это сон. В реальности не может быть так хорошо, этот жар растворяет его изнутри, заставляя тысячи мелких слизней поглощать его ткани, дробить кости и прокусывать органы. Он весь переворачивается и смешивается сам с собой. Гаара снова опускается, разжимает руки от бессилия и опускает их его на плечи, но свободной рукой Ли прижимает его к себе сам. От кожи мальчика и правда пахнет мёдом и этот запах как будто утоляет внутри него нарастающий голод, так что он никак не может себе позволить оторваться от его кожи, всё ещё облизывая и изредка покусывая его соски. Такая поза неудобна для его сломанной лодыжки, но он скорее отпилит себе ногу, чем оторвётся от Гаары, который теперь безостановочно и быстро скачет на нём сверху, весь покрываясь каплями пота и источая сладкий запах мёда и металла. Этот запах вместе с потом хочется слизывать, не упуская ни капли. Сжимая его ягодицу, Ли помогает ему двигаться быстрее, как будто сам сойдёт с ума, если это прекратится. Жар и влага его прохода собирают на себе всё внимание и все его рецепторы сейчас настроены только на то, что происходит в этом горячем и мокром месте их слияния.       Гаара умирает. Он пытается спастись, изо всех сил пытается вызвать песок, но удаётся только слабое шевеление. Он готов сейчас убить его, но тогда Ли упадёт, а он не вынесет, если рука не будет прижимать его к себе, а язык не будет вытворять это с его кожей. С его члена безостаночно капает, стекает Ли на живот, заставляет его, Гаары, быстрые движения издавать мокрые звуки, и это заставляет так сильно смущаться, что Гаара начинает стонать. Ему плевать на открытое окно, плевать на то, что кто-то может войти, склизкое чудовище больше не может сдерживатья. Ли весь обратился в слух. Он и представить не мог, что этот парень может издавать такие чудесные голодные звуки.       Это ужасно. Ему становится так хорошо, что он теряет самого себя. Людям нельзя давать такое наслаждение, это заберёт у них остатки мозгов, это чувство пленит их, они больше не смогут убивать, если однажды испытают такое. И когда всё это начинает заходить слишком далеко и от удовольствия Гаара переходит на один сплошной стон, когда его зрачки закатываются за дрожащие веки, а в сознании мысль о том, что он готов на всё, что угодно, лишь бы это не прекращалось, тогда утопающий разум хватается за единственную ниточку, за то привычное, чем он ведом всю свою жизнь. Последняя отчаянная вспышка силы всё-таки пронзила насквозь горло Ли, от удовольствия откинувшегося на подушку и выгнувшегося, прижимающего Гаару за бёдра уже обеими руками, игнорируя боль.       Он обрушивается на его грудь, которая больше не поднимается, и старается восстановить дыханье. Ему на щёку струится густая горячая кровь, мочит ему волосы и затекает за ухо, струится по шее вниз, на белоснежную простынь и на его, Ли, распахнутую пижаму. Скользя пальцами по его тёплой груди, он чувствует, что поступил правильно. Ещё немного и он сошёл бы с ума. Ещё немного и сам стал бы следовать за ним по пятам, как тень, ища удобного случая, чтобы сразиться или... Как-то это всё чертовски страшно, так зависеть от живого человека, почти стать игрушкой в его руках. Добровольно нацепить на себя ошейник и отдать поводок в его руки. С этим человеком может случиться всё, что угодно и тогда ты сам станешь каким-то человеком наполовину, разбитым и жалким, увечным. Он не позволит кому-либо становиться его целью и наградой. Не позволит никому стать для него важнее, чем его собственная жизнь. Никого не полюбит сильнее, чем самого себя.