Сгореть

*Если открылся — не смей ни о чем жалеть. Пусть будет небо ближе ко мне на треть. Пусть будет солнце, И лучше на нем сгореть, Чем задохнуться

      Поздний вечер. Модести сидит на полу возле своей кровати, пишет, воровато оглядываясь через плечо. Уже скоро войдет сестра и потребует лечь спать, поэтому нужно торопиться.       Света от керосиновой лампы совсем мало, пальцы дрожат и заставляют фиолетовые буквы прыгать по бумаге, точно стаю шаловливых мышат, но Модести не волнует их внешний вид. Лишь бы записать, успеть записать те давние гадкие мысли, которые до боли распирают голову. Ну, а что будет потом — неважно.       «Руки. У него красивые руки. Такие длинные пальцы, белая кожа. Мэри любит бить ремнем по ним, пока кожа не лопнет и не потечет кровь. Позавчера опять била. Он не кричал, он давно привык. Но ему больно, я знаю, очень, очень больно. А она никогда его не пожалеет, только бьет. Дрянь, паскудина… Сука! Боже, пожалуйста, пусть она скорее сдо…» — Химический карандаш прорывает бумагу, когда Модести зачеркивает все эти ужасные слова про свою приемную мать. Она судорожно старается размазать буквы так, чтобы их никто не разобрал, никто и никогда. Страшный грех — желать смерти кому-либо, а тем более матери, пусть даже приемной, пусть даже и вот такой, которая тебя совсем не любит. За подобные вещи плохие дети сразу попадают в преисподнюю.       Модести не может остановиться, она пишет и пишет: «Его руки до сих пор не зажили, сегодня за обедом я увидела их совсем близко — корка на ранах трескается и оттуда что-то сочится. Как он терпит? Должно быть, это очень больно. Бедный… И это все из-за меня!..»       Карандаш скрипит, Модести исповедуется листам своей тетрадки. Что третьего дня она вырезала на спинке стула в столовой букву «С», вырезала ножиком, оставшимся от ее прошлой жизни и тщательно спрятанным от Мэри Лу и Частити, и остановилась, только когда «С» стала ясной и отчетливой, словно лунный серп на небе. Что за ту букву Мэри Лу наказала не ее, а Криденса. Что ремень тогда до мяса ободрал его руки. Что она ненавидит себя за это. Что мечтает целовать бедные израненные пальцы брата, только бы забрать всю его боль и искупить вину. Что больше всего Модести хочет, чтобы Криденс был счастлив. Что она любит его, своего старшего приемного брата, и совсем не той любовью, какой должна бы любить сестра.       Слов и мыслей становится слишком много, они выплескиваются на бумагу с каждым толчком сердца. А оно, сердце, колотится так сильно, что Модести кажется — вот-вот подкатит к горлу и задушит насмерть. Модести трясущимися руками комкает тетрадь, пихает ее в дыру в старом матрасе, туда же заталкивает несколько выпавших из тетради листков и огрызок карандаша. Надежно. Никто не найдет. А потом она найдет способ все это уничтожить. Когда-нибудь, может, даже завтра.       Подкрутив фитиль лампы, ныряет под тонкое одеяло, сворачивается клубочком. Ни о каком сне нет и речи. Модести чувствует себя преступницей, а следы преступления — вот они, жгут огнем через матрас и холодные простыни. Ей кажется, что сейчас дверь откроется, явятся страшные лохматые черти со свинячьими рылами (такие, как на той картинке из нравоучительной книги для детей) и утащат, ее, испорченную девчонку, прямиком в ад. Тогда она начинает молиться, с головой завернувшись в одеяло.       Скрипит дверь. Модести в ужасе зарывается поглубже в постель, глядя в крохотную щелку в одеяле — черти пришли за ней! Но это всего лишь Частити. В ее руке блюдце со свечой, а на лице явное удивление. — Мод? Ты не спишь? И лампу не погасила, что такое? — Сестра подходит ближе и садится на край постели, откидывает одеяло. — О Боже, да ты вся красная! — Все хорошо… У меня просто живот немножко прихватило, не зови м…маму. Пожалуйста.        Улыбка получается жутковатой, но сейчас для Модести важнее всего убедить сестру, что ничего не случилось. Нельзя сказать, что Частити очень добрая и заботливая, нет. Но она, ясное дело, может испугаться за младшую, побежать за Мэри Лу, а тогда… Модести не хочет думать, что же произойдет тогда, но ей почему-то представляется что мачехе будет достаточно одного взгляда, чтобы понять, что младшая скрывает какой-то дрянной поступок.       Частити хмурится, и в какой-то момент Модести кажется — все пропало, но случается чудо. Сестра пожимает плечами и встает с кровати. Уже ложась на свою, бросает через плечо: — Если совсем плохо будет — разбудишь. Спокойной ночи, Модести. — Спокойной ночи…       Но этой ночью Модести Бэрбоун так и не сможет успокоиться. Она извивается на простынях, а в голове плывут, сменяясь, разные образы. То Криденс: светлый, прекрасный, страдающий, с телом, покрытым кровавыми ранами и рубцами, точно у мучеников на средневековых миниатюрах. Он молча смотрит на нее своими большими серьезными глазами, но в них нет сочувствия, одно лишь осуждение. То вдруг кажется ей, будто кто-то невидимый голосом Мэри Лу шепчет в самое ухо: «Ты грязная девчонка, дочь шлюхи, что прижила девять детей от разных мужчин... Тебе ни за что не стать добродетельной девушкой, как твоя старшая сестра Частити... Никто никогда тебя не полюбит и никогда не женится на такой... И Криденсу ты не нужна, ему вообще никто не нужен, он же урод нелюдимый, ведьмячье семя. Ты урода любишь…» — Замолчи, замолчи, не хочу … — Захлебываясь слезами в темноте, Модести кусает подушку и собственную руку, желая лишь одного — чтобы прекратило жечься адское пламя в груди и заткнулись голоса в голове. В тот миг она готова даже умереть, лишь бы настала тишина. И когда, наконец, наваливается то ли тяжелый сон, то ли беспамятство, Модести почти счастлива. Счастлива больше не гореть. Хоть ненадолго.