Оленёнок Нара

      За последние три года пережить утро первого четверга каждого месяца было одной из самых сложных задач для нас с Шикаку. Потому что это был день, когда мы получали письма от Хареты. Чаще всего она отправляла о себе хоть какую‑то весточку. Но бывали ситуации, когда мы по паре месяцев не знали как она и где. В такие моменты мы старались жить дальше, хотя в душе не знали, куда себя деть. С того самого дня как Харета ушла на фронт, мы в принципе не знали, как спокойно находиться дома. Поэтому я убегала в район Учиха к бабуле, а Шикаку бродил по окрестностям вместе с такими же потерянными друзьями — Иноичи и Чоузой. Нам было страшно и мы просто хотели где‑то забыться и спрятаться.       Сегодня вновь был тот самый четверг. На крышу медленно падали мягкие хлопья снега. Мы сидели во внутреннем дворике нашего небольшого поместья и смотрели на небо. С самого раннего часа оно было усеяно серыми облаками, перекрывающими доступ к солнцу. Почему‑то сегодня холодная зима казалась какой‑то мрачной и безжизненной. Я сильнее укуталась в плед, зарывшись в него с головой. Шикаку спокойно сидел рядом, не проронив и слова. Мы как‑то привыкли молчать дома последнее время. Думаю, это был тот же способ спрятаться от проблемы — не говорить о ней. Да и вообще ни о чём не говорить. Может быть это было плохо, но нам от этого жилось чуть-чуть проще. Я совсем старалась не думать ни о чём и ни о ком другом, пока сама находилась в нестабильном состоянии. Таблетки, которые Цунаде выписала мне несколько месяцев назад, наконец подействовали и я перестала видеть тот проклятый сон день ото дня. Я была рада уже и этому.       Через два часа должен был прийти посыльный и мы мирно ждали его. Честно признаться, его появление было как и радостным, так и страшным событием. Потому что вместе с обычными письмами он ещё разносил и чёрные свитки, в которые военные записывали прощальные слова на случай смерти. Семья Сенджу потеряла мать Цунаде и Наваки. У Данзо Шимура погиб родной брат, о сущестование которого я и не знала до момента смерти. С войны так же не вернулась старшая сестра Иноичи и дед Чоузы. Почти все в деревне кого‑то потеряли — и это не на шутку пугало. Нехватка в ниндзя была настолько большой, что в домах отсутствовали оба родителя, даже при годовалом ребёнке, как это было с семьёй Хатаке. Сакумо и его жена Тсукико сражались на войне, в то время как за их сыном присматривали молодые генины и медики, оставшиеся в Конохе.       Многие не возвращались — их дети становились сиротами. И так случилось с Нобу, который в те годы потерял родителей. Они ушли на фронт одними из первых и так же умерли только выйдя на передовую. В их доме остались четверо детей: старшая дочь Чи, которой совсем недавно исполнилось семнадцать, Нобу и двое мальчиков близнецов — Сетсуна и Яширо. Младенцы, по словам Учиха, постоянно кричали и звали маму и папу. Чи справлялась как могла, но судя по доносящимся крикам из их дома, было им далеко не просто. Детей в приют не забрали, а оставили на старшей сестре — мест в детдомах уже не хватало, потому любое желание оставить семью более менее полноценной приветствовалось. Бабушка Рен переживала за них, потому каждый день заходила помогать. И так мой милый Обито почти что породнился с семейством Нобу.       Ичиро же каждый день приходил в академию с жутким запахом сигарет. Сначала я думала, что этим ароматом пропитал весь дом его отец. Но, как оказалось, Ичиро от накопившихся нервов и сам начал иногда курить. Я старалась выбить из него эту дурь и каждый раз кричала, что ему не стоит этого делать, но манящий запах табака дурманил мой разум и я почти сдавалась ради одной затяжки. Поэтому я решила избегать Сарутоби всеми способами, чтобы не подрывать здоровье Кокоро. Кохаку понимала это, поэтому не звала меня гулять вместе с Ичиро. Она знала, что в прошлой жизни сигареты были моей неотъемлемой частью.       И по итогу получилось так, что каждый из нас был в некоторой повседневной агонии, которая уже настолько приелась, что никто её и не замечал. Мы просто молча улыбались и вели бессмысленные беседы, пока где‑то там кто‑то сражался до потери пульса.       — Я хочу чай, — грузно произнёс Шикаку, поднимаясь со ступенек.       — Давай заварим, — медленно ответила я, проследовав за братом на кухню.       Мы вновь замолчали. Но в этот раз ему явно хотелось поговорить, я чувствовала это. Со вчерашнего дня он был словно не в себе. Что‑то бормотал в ванной, разбил чашку, пролил чай на пол и обжёг пальцы рук. Обычно такой неуклюжестью отличалась я, а точнее Кокоро.       — Шикаку, давай я сегодня приготовлю что‑нибудь вкусное? — спросила я у брата, на что тот впервые за долгое время слегка улыбнулся.       Я достала чайничек из кухонного ящика. Нара присел за стол и взял в руки маленькую ложечку, которую мы забыли помыть со вчерашнего ужина. Он меланхолично покрутил её в руках, тяжело вздохнув.       — Спасибо, что заботишься о нас, Ко… Олеся, — тихо произнёс он, — Знаешь, мне страшно. Вчера вечером, когда я снимал ботинки, на одном их них порвался шнурок.       — Просила же, не называй меня этим именем, — тяжело произнесла я, нахмурившись, — Вдруг случайно где‑то его обронишь. Да и что с ботинка?       — Плохая примета, — медленно произнёс Шикаку, пока я поставила разогреваться чайник.       — Это просто совпадение, не волнуйся.       И только я хотела взять его за руку, чтобы успокоить, как в дверь постучались.       — Сегодня слишком рано, — произнёс Шикаку, нахмурив брови.       Держась за руки, мы вместе подошли к входной двери. Я слышала, как медленно бьётся сердце брата. Чувствовала, как почти у самой пропал пульс. Шикаку протянул пальцы к ручке двери и неуверенно открыл дверь. На пороге стояли Рен с Обито. Они скрывались от дождя под чёрным большим зонтом.       — Бабушка Рен? — удивлённо произнесла я, сжав ладонь Шикаку сильнее. — Вы зачем… так рано?       Слова путались в голове. Учиха это видела, потому нежно улыбнулась нам двоим.       — Пришла приготовить вам поесть. А то небось едите один лишь рис, — с грустной улыбкой произнесла она, и была откровенно права.       — Может мы уже пройдём? — раздражённо спросил Обито, у которого слегка намок правый рукав.       — Да-да, проходите, — резко выпалил Шикаку, отпрыгнув с прохода.       Слова младшего Учиха словно отрезвили нас. Бабуля быстро забежала в прихожую и стала разуваться. Обито скинул ботинки и фривольно забежал внутрь. Чувствовал он у нас почти как у себя дома. Я закрыла дверь и медленно провернула ключ.       — Я принесу Обито свою футболку, чтобы он не замёрз, — пробормотал Шикаку, побежав наверх.       Мальчишка довольно улыбнулся, услышав заботливые слова со стороны Нара. Они не были так же близки, как мы, но всё же в глубине души Обито судя по всему был очень рад, что знаком с таким крутым парнем, как Шикаку. Нара считался одним из самых умных мальчишек в академии, и многие восхищались им. Я прошла обратно на кухню и сняла чайник с плиты. Бабуля открыла холодильник и недовольно нахмурилась.       — Как я и думала. Тут пусто, — с лёгкой досадой произнесла она, глянув на меня.       — Мы редко едим дома, — словно извиняясь продолжила я, проливая первый попавшийся чай. — Вы и сами знаете.       — Давай лучше я налью чай, — с умоляющим видом подскочила бабуля, увидев как фамильярно я отношусь к данному делу.       Почти все в Конохе пили чай как ритуал. Но почему‑то в нашем доме все относились к нему как‑то по другому. И ладно я — человек из другого мира, привыкший пить чай днями и часами. Но Харета с Шикаку так же не любили долго возиться с этим ритуалом, а потому быстро переняли мои повадки. Я опустила чайничек и отошла в сторонку. Только хотела присесть к Обито и спросить, как ему зимой носятся эти бестолковые рыжие очки, как кто‑то вновь постучался медленно и грузно. Сердце вновь упало в пятки. Мы с Рен переглянулись. Шикаку быстро спустился вниз, держа в руках кофту для Учиха. На последних ступеньках он резко остановился, словно не понимая, что делать дальше. Я подошла к двери и открыла её. На пороге стоял высокий плотный мужчина с густыми усами. Он тяжело вздохнул и тихо произнёс:       — Здравствуй, Кокоро.       — Здравствуйте, Мори-сан. Есть письма? — почему‑то говорила я быстро, примерно так же билось в моменте сердце.       За спиной появилась Рен-сан.       — Мори, скажи, что ты с хорошими новостями.       Мужчина медленно вздохнул, доставая из сумки свиток белого цвета. Шикаку резко схватил куртку и выбежал из дома, столкнув каждого из нас. По пути он успел сунуть Обито ту самую кофту, но абсолютно забыл надеть ботинки, так рьяно он принял это решение. Обито удивлённо уставился на убегающего Нара, не понимая куда именно он помчался.       Я знала, что он направился в больницу. Мори-сан пришёл слишком рано с белым свитком. Такой обычно разносили тем, чьи родственники находятся на лечение в плохом состоянии. Но я в отличие от него не была уверена, что Харета уже в городе. Ведь разносили уведомления заранее.       — Беги за ним, Кокоро-чан. Я позабочусь об остальном.       — Хорошо, — громко крикнула я, быстро надев куртку с тёплой обувью, и схватив ботинки Шикаку.       — Постой, Нара! — прикрикнул мужчина, остановив меня на улице и кинув мне свиток, — Я слышал, что всё серьёзно, так что позаботься о Шикаку. Уверен, что ты справишься.       Я успела схватить его и удивлённо уставилась на Мори-сан. Сердце бешено колотилось. Впервые за долгое время кто‑то по человечески отнёсся ко мне, не видя в моих глазах сумасшедшую девочку. С одной стороны, Мори-сан был знаком с Харетой и всегда был добр к нам двоим. Но почему‑то от этих слов в данную минуту мне стало как‑то не по себе. И в моменте я даже забыла, где я и куда бегу. Странные эмоции начали пронизывать сердце. Я словно почувствовала огонь внутри и мне захотелось упасть.       «Почему я не справляюсь?» — задумала я на секунду, почувствовав чужие мысли.       «Почему это вновь происходит?» — услышала я более чётко и резко обернулась. За углом стоял Деми. Он внимательно смотрел на меня. Я знала, что голос в моей голове принадлежал не ему.       — Не позволяй ей брать верх, Олеся. Ради вас двоих, ты должна бежать за Шикаку. Вы справитесь только вместе, Кокоро, — его голос звучал грустно, но в то же время убедительно.       И я вспомнила куда должна бежать. Жар внутри начал медленно потухать и я резко рванула за братом, оставив дом позади.       — Кокоро, мы справимся, — сказала я, последовав по следам брата на снегу.

***

      Дорогая и невероятно любимая племянница,       После наших долгих бесед вечерами в Конохе, ты, как никто другой, представляешь, сколько мне пришлось пережить, прежде чем в нашей с Шикаку жизни появилась ты. Ты, моя любимая О, стала нашим лучиком надежды, который радовал нас на протяжение этих нелёгких лет. В горе, в радости, я всегда была благодарна тебе за всё. И я полюбила тебя. Полюбила нашу семью сильнее. Я рада, что у тебя, Кокоро, больше нет проблем с друзьями. Что ты, Кокоро, теперь живёшь со всеми наравне. Я счастлива, что мой сын теперь не стыдится тебя, что он любит тебя, моя дорогая О.       Конечно, временами ты говорила странности: про жизнь, про смерть. Я думала, что это глупости, но потеряв на войне моего подчинённого Дано Като я поняла, что ты всегда была права. И что ты должна стать лучшей из лучших, чтобы защитить тех, кого любишь. Как я защищала вас. Как я защищу своих близких друзей.       Я раньше думала, что после смерти сестры и наших мужей — моя жизнь уже почти не будет иметь смысла. Я считала себя пустым местом. Но я поняла, что могу ещё кого‑то спасти. Могу спасти ваше будущее. И ты сможешь! Ты обязательно сможешь!       Пожалуйста, позаботься о брате. Ему будет очень больно, если это письмо всё же до вас дойдёт. Хоть, я и надеюсь, что смогу огородить вас от подобных душевных истязаний. Но всё же, лучше я напишу это письмо, чем вы останетесь совсем без моего последнего слова.       Я каждый день вижу здесь смерть. И мне страшно. Но не за себя, а за вас. Мне больно. Иногда я даже плачу, хотя это и не позволительная роскошь. Этих чувств я должна была лишиться ещё в академии. Но с годами, наверное, я стала лишь сентиментальнее. Не могу описать, как мне было больно видеть Цунаде в ту минуту. Я была рядом. Была рядом, О.       Я верю.       Я люблю тебя, как дочь, Кокоро. И хочу, чтобы катана, которую подарил мне твой отец, перешла именно тебе. Будь сильной. И ничего не бойся. Никого не бойся. Даже Деми. Я не верю ему, но я верю в тебя. Может ты сможешь сделать этот мир лучше.       И ещё раз… Я люблю вас.       Прощай, О.

***

      По щекам ручьём текли слёзы. Я сжала бумагу слишком сильно, от чего на краю появилась мелкая вмятина. Но мне было всё равно.       — И я тебя люблю, Харета, — произнесла я тихо на русском.       Шикаку молча сидел поодаль и смотрел на красную лампочку над дверью. В его глазах не было страха или отчаяния. В отличие от меня, у него даже не дрогнула бровь, когда мы прибежали в больницу. Признаться, я была удивлена его стойкостью. Мои пальцы то и дело дрожали с самого первого шага внутрь больницы. И до сих пор я еле успокаивалась, чтобы не разгромить здесь всех и вся. Нара же тихо ждал, но всё же, как и я, крепко сжимал кулаки.       Часом ранее       — Я пришёл к Харете Нара! — громкий голос Шикаку раздался возле регистратуры. Я забежала за угол и увидела брата, стоящего возле взрослой женщины в красных очках. Это была Мирай Куро — недолюбливающая Кокоро секретарь в больнице. Она никогда не улыбалась мне и не проявляла никакой симпатии. Порой мне казалось, я слышала, как она сплетничала обо мне с другими врачами. Но с течением лет моя персона становилась ей менее интересной. Подбежав к брату ближе, я взяла его за руку. Он слегка вздрогнул, увидев меня, но буквально сразу же собрался и продолжил спрашивать.       — Я знаю, что она здесь, мне пришло письмо.              — Письмо, — лаконично произнесла женщина, вытянув руку.       Шикаку со злостью нахмурился. Он забыл, что необходимо приносить с собой документы, чтобы пойти к пациенту, которого привезли с поля.       — Да вы…       — Оно у меня, — спокойно произнесла я, улыбаясь и протягивая свиток в руки женщины, — А ты, Шикаку, надень ботинки.       Мирай недоверчиво перехватила письмо и глянула на стопы мальчишки. Она удивлённо хмукнула, но всё же её тронуло поведение младшего Нара. Шикаку быстро отряхнул стопы от снега и грязи и быстро надел тапочки. Он был так взволнован, что до сих пор не замечал холодные стопы. Мирай сделала пометку в письме и дала нам маленькую бумажку. Тяжело вздохнула и, глянув на нас исподлобья, сказала:       — Сто пятый кабинет, Кокоро. Подождите там Цунаде-сан. Она просила меня отправить вас к ней.       Мы быстро кивнули и побежали в сторону кабинета. Я знала, где он находится настолько хорошо, что могла бы добежать туда с закрытыми глазами. Однако сейчас ноги не слушались меня и я, пробегая между врачей, держа брата за руку, думала лишь об одном: «Пожалуйста, живи, Харета». Эта мысль прочно заела в ушах и словно на бесконечной пластинке крутилась в голове.       Вот мы уже сидим в кабинете Цунаде. За окном началась вьюга. Ветер слегка посвистывал — это раздражало. Шикаку оглянул кабинет в пятый раз. Цунаде всё ещё не было. Мы просто ждали, и эти минуты казались бесконечно длинными. Спустя десять минут Сенджу, наконец, зашла в кабинет. Шикаку припрыгнул с места, вцепившись правой рукой в спинку стула.       — Она жива, — тяжело произнесла она, вытирая чистые руки о халат, — но последствия тяжёлые.       — Расскажите, что случилось? — произнесла я, взяв взволнованного Шикаку за руку, предлагая ему всё же присесть.       — Она спасла Тсукико от мины, — нервно произнесла Цунаде, сев за свой стол, — Если бы Харета не остановила её, скорее всего Тсукико была бы мертва, — помедлив Цунаде продолжила, — Харета плохо сгруппировалась и в итоге попала под удар.       — Ясно, — спокойно произнесла я, приобняв Шикаку за плечи.       Харета знала по моим рассказам, что Какаши потерял мать в раннем возрасте. Я предполагала, что она погибнет на войне. Возможно, она предотвратила её смерть. Но пока в голову лезли плохие мысли, что это было глупо и безрассудно. Злость пылала в моих жилах и я вновь почувствовала тот самый страх и злобу, которые я испытывала возле нашего поместья. Шикаку оглянулся на меня.       — Ты в порядке? — спросил он с насторожённостью. — Твои руки очень горячие. Может тебе лучше…       — Я в больнице, где передо мной находится один из лучших медиков нашей страны. Даже если я сойду здесь с ума — мне помогут.       Цунаде удивлённо оглянулась, но не стала ничего говорить. В какой‑то степени ей возможно польстило моё замечание. Она встала и спокойно подошла к нам. Приложив к моему лбу ладонь, она напряжённо хмыкнула. Я увидела лёгкое зелёное свечение.       — Да уж, Олеся, может тебе и помогут. Может тебе здесь и безопаснее, — она недовольно нахмурилась. — Выпейте.       С этими словами она вытащила другой рукой из кармана два бутылька. Я знала, что это было травяное успокоительное. Шикаку удивлённо взял лекарство. Я же почувствовала себя лучше, после прикосновения Сенджу. Разум словно вновь очистился, руки не горели. Но левая нога всё так же нервно подёргивалась.       — Где мама? — продолжил он. — И зачем мне это пить?       — Это успокоительное. Лучше выпей, чтобы не тратить нервы зря, Шикаку. В вашей семье произошло и так много потрясений, — с этими словами она присела на стул рядом с нами. — Харету оперируют в данный момент. Операция сложная, займёт много времени. Если всё пройдёт хорошо…       — Если? — повторил за ней Нара, открывая бутылёк.       — Когда всё пройдёт хорошо, то Харета сможет вернуться к обычной жизни, — медленно продолжила Цунаде, проверяя, что мы всё выпили.       — Обычной жизни… — иронично повторила уже я, выпив бутылёк залпом.       Цунаде сжала губы и понимающе посмотрела на меня. В её глазах была печаль, но я не видела того страха, с которым она столкнулась на войне. Я чувствовала, что она не стала бояться крови и смерти. Скорее всего дело было в Наваки. Я была в этом почти уверена.       — Знаете, когда мы несли её в Коноху, она попросила меня передать вам свои чёрные свитки. Мне кажется, что она не очень верила, что всё будет хорошо.       — Я не возьму этот свиток, — злобно произнёс Шикаку, вскочив со стола. — Я буду ждать, когда с ней будет всё в порядке! Где её оперируют! Я буду ждать там!       Цунаде удивлённо посмотрела на изменившегося мальчика. Он отчаянно смотрел на неё, нуждаясь в ответе.       — На третьем этаже, в правом крыле есть операционная триста четыре, — спокойно произнесла Сенджу. — Главное не заходи внутрь, пока тебе не скажут.       — Я пошёл, — резко сказал Шикаку и продолжил приказным тоном, — идёшь, Кокоро?       — Дайте мне мой свиток, — произнесла я.       Цунаде с Шикаку удивлённо посмотрели на меня. На лице мальчика дрогнула бровь от злости. Он вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, не дожидаясь меня. Сенджу протянула мне маленький чёрный свиток.       — Почему? — это было единственное, что она произнесла.       — Я хочу знать, что она чувствовала, — тихо произнесла я, взяв свиток. — И я просто чувствую, что этого хочет Кокоро.       Сенджу ещё больше удивилась. Но не стала спрашивать дальше. Я встала и аккуратно вышла из кабинета. Проходя по коридору, я долго думала, действительно ли правильно поступила, взяв этот свиток? В какой‑то степени я чувствовала, что Шикаку прав и что взяв письмо мы словно прощаемся с ней. Но в глубине души я ощущала желание взять его и прочитать. Сама и не знала зачем. Я подошла к кабинету. Шикаку уже сидел напротив операционной. Он недовольно оглянулся на меня и, хмыкнув, отвернулся обратно к двери. Я аккуратно присела рядом и спустя пару минут раскрыла список.       Прочитав его я чувствовала вновь боль и грусть. И мне нужно было куда‑то деть эти ощущения. Я вновь столкнулась с отчаянием и страхом, ужасом и ненавистью. Я прошептала, что люблю её. Но эмоции продолжали переполнять меня.       «Я хочу, чтобы она жила», — кто‑то кричал в голове. Я закрыла уши ладонями и сомкнула глаза. Эмоции закипали и от этого становилось отчаянно не по себе. Кто‑то резко подскочил ко мне и взял за плечи. Этот кто-то легонько встряхнул меня. Я открыла глаза и увидела испуганного Шикаку. Он с грустью и страхом смотрел на меня. По моим щекам ручьём текли слёзы.       — Я хочу, чтобы Харета жила! — крикнула я и обняла брата. — Она должна выжить!       Брат оцепенел на секунду, но осторожно приобнял меня. Его рука, тёплая и мягкая, сначала легко коснулась моей спины. И внезапно он сам вцепился в меня крепко-крепко.       — Она выживет, Кокоро! Вот увидишь! — произнёс он, сжимая меня в объятии. — Обязательно.       Мне стало легче. Огонь внутри стих и эмоции Кокоро успокоились. Я тяжело вздохнула, почувствовав слёзы на моём плече. Шикаку тоже дал волю своим чувствам.       — Здравствуйте, ребята. Мама тут? — чей‑то голос раздался позади.       Мы обернулись и увидели Сакумо Хатаке. Я удивлённо уставилась на него. Было не до конца понятно, что он делал здесь в такую минуту. Видимо, как и в тот раз, когда Обито выиграл очки, Хатаке приехал в Коноху по военным делам. Шикаку приподнялся и сел рядом со мной.       — А вы здесь откуда, Сакумо-сан?       Он медленно присел рядом с нами и оглянулся на красный огонёк над дверью. Его взгляд был полон благодарности, но при этом и грусти. Мне были понятны его чувства. Харета была ему другом, но теперь ещё стала спасителем жены.       — В Конохе я по делам, а в больнице по личным причинам. Ваша мама спасла Тсукико. И я хочу поблагодарить её, когда она придёт в себя.       Он произнёс это так уверенно и искренне, что внутри нас с братом вновь что-то щёлкнуло. Мы поверили, что всё будет хорошо. И всё обязательно станет. Прождав четыре часа напротив операционной, к нам, наконец, вышел врач. Он с улыбкой посмотрел на нас и произнёс.       — С ней всё в порядке, всё будет хорошо.