Под струны арфы

Яркие огоньки свеч медленно колышутся от лёгкого весеннего дуновения ветерка, проникшего сквозь неплотно прикрытую дубовую дверь. Воск, стекающий к основанию подсвечника тлеющих свеч, призывно поблескивает, напоминая ей, что время беспощадно уничтожает всё живое, что все однажды канут в небытие. Что же касается Тауриэль, то она, скорее всего, настигла свою судьбу, застряв где-то посередине жизни и смерти. Её существование прерывается лишь горькими снами, вспарывающими старые шрамы на душе и вырезающими новые кровоточащие раны, способные окончательно свести её с ума. Говорят, в одиночестве нет ничего плохого. А оно на неё давит, давит, давит! Давит удушливой волной, заставляя захлёбываться в истеричной агонии от воспоминаний событий, случившихся так давно… Давит так сильно, отчего по ночам она просыпается с пронзительным криком на потрескавшихся губах, отчего тонкая кожа лопается, и кровь, стекающая витиеватыми струйками, смешивается с дорожкой жгучих слёз, скользящих по впалым щекам. И в такие минуты она пытается спрятаться от тяжёлых мыслей, укрыться в пугающей её темноте от горестных воспоминаний о чьих-то украденных в кровопролитной войне жизнях, ушедших близких и потерянных навсегда друзьях. Но давящая тишина вокруг сводит с ума: воспоминания врываются в истерзанное сознание сами собой, она слышит предсмертные крики, сбивчивые признания в любви и собственные сдавленные рыдания, когда осознала, что ей уже не удастся его спасти. Это было так давно… Давно. Разве время властно над эльфами? Разве оно способно притупить боль воспоминаний и забыть о смерти того, кого любила, ради которого сражалась и была готова отдать жизнь без раздумий? Она была готова сражаться и за своего принца. Но слишком много было препятствий между ними, и, в конце концов, её позорно изгнали из собственного дома. И она ушла, не попрощавшись с тем, кто готов был пойти на предательство собственного отца, отказаться от него ради неё. Просто сбежала, хотя он и просил её остаться, потому что хотел помочь. Тогда она посчитала, что так будет лучше. Лишь время показало ей, как она ошиблась. Сегодня обычный, ничем не примечательный день, который легко спутать с чередой таких же — серых и тоскливых. Тауриэль непроизвольно поднимает взгляд на своё отражение в запылённом зеркале и тут же отводит глаза в сторону. Ей стыдно смотреть на себя. Она ничуть не изменилась с момента судьбоносных событий прошедших лет. Время не властно над нею. Вся её боль, все шрамы предательств, боль потерь и выворачивающие наизнанку душу страхи застыли в ледяном, таком чуждом ей, взгляде. Именно эти страхи заставляют сейчас её с силой проводить дрожащими пальцами по струнам арфы, наполняя мрачную комнату приглушёнными, траурными звуками, изредка затихающими, когда она нервно начинает вслушиваться в давящую тишину. Годы проходят, а она всё также не может смириться с мыслью, что отказалась от того, кому была по-настоящему дорога. Комната вновь наполняется скорбной мелодией, когда тонкие пальцы касаются туго натянутых струн, и она пытается заглушить свои переживания, стереть страшные образы и мысли из головы. Это так нелепо. Глупо. Безумно. Одна только мысль о Леголасе заставляет вырваться из недр груди протяжный хрип вперемешку с жалким всхлипом. Вот уже на протяжении полугода по ночам она привычно сидит в этой комнате, пытаясь заглушить выворачивающие душу наизнанку воспоминания, забыть родные лица. Она бесстрастно смотрит в никуда, проводя по струнам арфы мозолистыми пальцами, подобно марионетке, управляемой невидимым кукловодом. Когда же кажется, что душу разрывает на куски, а на сердце щемит так, будто кто-то острым осколком вспарывает на нём причудливые зигзаги и полосы, и кровь толчками, густыми сгустками выливается из него, то приходится сильнее вдавливать пальцы в струны, сдирать заживающую кожу на подушечках пальцев, позволяя крови струйками стекать, лишь бы заглушить душевную боль физической. Ей бы не сорвать голос на фальцет, не упиваться собственным отчаяньем, и она сильнее, до жгучей боли, вжимает окровавленные пальцы в струны арфы, чтобы выместить всю ту боль и тошнотворное ощущение одиночества с горьким привкусом страха во рту. Но музыки уже недостаточно, чтобы спрятаться от горьких воспоминаний, бесчисленного множества пугающих её вопросов о нём, а другого способа избавления от снедающих её заживо эмоций она не знает. И хочется сорваться с места и смести всё на своём пути, как шторм, чьи мощные шквалы разносят в щепки даже самые большие, казалось бы, непотопляемые корабли. И эта приближающая истерия волнами накатывает на неё, смывая всё на своём пути, преобразовываясь в ту стихию, которая неистово бурлила внутри, скрываясь в недрах души. Она резко срывается места, оттолкнув арфу с такой силой, что та с протяжным скрипом, вторящем её душевному состоянию, откатывается в сторону, а глухой звон струн гулко отдаётся в ушах. Тауриэль разворачивается на дрожащих ногах… Сдавленный всхлип выпорхнул из недр грудной клетки, когда взгляд натыкается на изношенные сапоги, она растерянно поднимает глаза выше, ещё и ещё… Пока не сталкивается с его настороженным взглядом пронзительно-голубых глаз, и она на дрожащих ногах идёт к нему, жадно разглядывая каждую чёрточку родного лица. Времени не удалось стереть его черты из закромов её памяти. Она протягивает руку — робко и несмело, — боясь спугнуть, будто недоверчивого зверя. Она уже однажды предала его доверие, и сейчас боится, что он уйдёт. Но ведь это же Леголас. Он никогда не предаст. Никогда не сделает больно. Он просто не способен на такое. И когда в голову лезут навязчивые мысли, что это всего лишь чьё-то злое колдовство, возможно, помешательство рассудком, её рука касается его щеки, и он сжимает пальцами ладонь, прикрыв глаза и унося её с собой в это блаженное небытие. Эру, как же долго она была одинока! Как ей не хватало его нежных касаний. Как ей не хватало чужого тепла. Как, оказывается, мало нужно было для счастья. Ноги дрожат, и Тауриэль неловко утыкается носом ему в шею, пальцами судорожно сминая ткань его верхней одежды в кулаки, боясь, что сейчас он уйдёт, скажет, что это была ошибка, поэтому вновь и вновь она повторяет, словно заклиная его, одни и те же слова, складывающиеся в какие-то нелепые обрывки: «Так жаль… Прости… Не уходи… Не делай этого…» Он молчит, смотрит на неё заботливо и нежно, хотя она и не видит этого. Просто чувствует его взгляд. Его рука медленно гладит её растрёпанные волосы, а тихий голос нашептывает какие-то успокаивающие, бессвязные речи. Он оставляет невесомые поцелуи на мокрых от слёз щеках, обхватив её лицо ладонями так бережно, будто боялся, что и она могла раствориться, словно мираж. — Тише, Тауриэль, всё хорошо. Всё хорошо, — он улыбается такой до боли знакомой улыбкой, а затем целует её. Её губы дрожат от шквала эмоций, нахлынувших на неё, и она робко отвечает ему на поцелуй, а потом утыкается ему в шею, позволяя наконец-то выплеснуть всю ту бурю эмоций, так долго сдерживаемых ею. А он безмолвно успокаивает её в ответ. Не слова им сейчас нужны были. И впервые Тауриэль чувствует, как вместе с выплаканными слезами уходит вся та боль, накопленная ею за долгие годы одиночества. И пусть она ещё не до конца разобралась в своих чувствах, но в заледеневшем сердце, наконец, распустилась весна.