Белое безумие

Словно последняя увядшая сакура, словно последняя дорога в жизни, перед глазами мелькают черные деревья, царапают кожу колючие кустарники и сухая трава мозолит глаза даже в этой полу кромешной темноте, пытаясь отгородить красно-оранжевое пламя, пожирающее дом с горячей и безумной яростью. Себастьян бежит вперед, ломится сквозь ветки и усталость после очередной смены в полицейском участке и застывает на несколько секунд, рассматривая издалека темный силуэт своей дочери, тело которой плотно прижалось к трещащему от огня стеклу — её маленькие кулачки бьют по окну, беззвучный крик звенит в ушах. Её темные глаза прожигают тело насквозь, в то время как беспощадное пламя прожигает её спину. Больно, сердце будто сжалось. Бежать. Надо бежать. Он слышит её голос, снова начинает бежать, но не успевает — как всегда слишком поздно, как всегда все беды не обходят мужчину стороной и нападают прямо в лицо, уничтожая все больше и больше, втаптывая в грязь, в пепел. Сколько бы он ни бегал по горящему дому, сколько бы ни слышал треск огня и умоляющий голос Лили, он ничего не может сделать — как всегда, ему стоило бы привыкнуть к беспомощности, но Себастьян Кастелланос не хочет сдаваться, не может позволить себе сделать это — он хочет спасти все, что ему дорого. Пепел. После огня всегда остается серый, черный пепел и остатки уже прошлой жизни. Себастьян наклоняется вниз, хватая игрушку Лили. Игрушка готова рассыпаться в пепел и упасть этим самым пеплом сквозь намозоленные пальцы, но что-то цепляет его и он снова погружается в безумие, но не в черное, как в Маяке, а в белое, такое же белое, как молоко, такое же белое, как небо ясным днем. Сгоревшие мертвецы. В белом безумии чувствуется что-то родное, а в ушах еще засел «голос» пожара, проклятый «голос» ненавистного огня и голос Лили, её мольбы о спасении. Воспоминания в голове путаются. Пути разных дорог скрещиваются, мелькая до боли в глазах разноцветными огоньками. Спасти ядро. Спасти свою дочь. Уже нет ничего важнее этих двух целей. В темном помещении на стенах кровью написано, что ты, Себастьян, во всем виноват. Спасти свою дочь — Себастьян думает только об этом и даже свисающие с потолка трупы не могут остановить его — он расталкивает их в сторону, иногда бьет от злости, рисуя новую картину происходящего в своем подсознании. Себастьян никогда не был художником, но в детстве очень хотел им быть. К слову, его дочь любит рисовать или любила. Иронично, что одним из злодеев стал именно сумасшедший художник-фотограф, творящий творения кровью и убийством, перемещающийся в пространстве и времени словно призрак, то исчезая в голубом свете, то снова появляясь. Вспышки невидимых объективов ослепляют глаза. Себастьян смотрит на «картину» и невольно обходит её стороной, не думая о сожалении. За последние несколько лет он видел слишком много мертвых тел, чтобы проявлять к ним сожаление. Одна из тварей Стефано, с огромным объективом вместо носа и глаз, смотрит на него из-под потолка, спуская затвор и погружая в еще одно чертово безумие. Вспышки. Белые вспышки, такие же белые, как это безумие с чувством чего-то родного и одновременно дико чужого, будто что-то родное, или кто-то родной, резко изменилось или изменился. Ты привыкаешь. Не осознанно, но привыкаешь, погружаясь все дальше и идя глубже. Снова огонь, в котором снова сгорает самое дорогое. Снова сгоревшие лица уже неживых людей и черные вороны с черными деревьями, которые кружатся вокруг и которые так сильно похожи на клетку. В голове все смешивается и внешнее безумие превращается во внутреннее. В белом утопает все. Внутренний голос, тела других людей, вороны и тело Себастьяна. Он пытается всплыть, словно тонет, хотя, может он и в правду тонет, но чьи-то цепкие руки обхватывают его широкую грудь и снова погружают на глубину, заставляя легкие наполниться этим белым безумием, этой черной грязью внешнего и внутренних миров. Себастьян тонет. В голове играет мелодия детской музыкальной шкатулки, которую он уже где-то слышал. Стечение обстоятельств или намеренный переворот его жизни после страшного пожара? Он совершил так много ошибок. Он заслужил умереть тонущим безумцем, который борется до конца. — Где ты был, папа? Почему ты нас не спас? Их голоса станут его извечным проклятьем в этом белом цвете, в этом личном безумии. — Её украли! Я знаю! Поверь мне, Себастьян! Прошу тебя. Голос его жены. Голос его дочери. — Ты мог их спасти. И голос чертового праведника. Их голоса губят, заставляют легкие наполниться дымом и гореть изнутри. Но единственное, что точно не угаснет в голове, это звук ломающихся веток под подошвами ботинок и крик пожара, который стал таким судьбоносным и принес гораздо больше бед, чем должен был. Себастьян сгорит. Сгорит изнутри.