Лев и Волк

Санса Старк направлялась в свои покои, когда услышала стиснутый стон из приоткрытой массивной дверью комнаты. Её мысли путались, сплетаясь в причудливые комбинации. Она думала о том, что овса не хватит на армии, прибывшие в Винтерфелл, о том, как её раздражает присутствие Дейенерис Таргариен и её попытки командовать Севером. Думала о предсмертном желании Бриенны Тарт, быть под защитой Джейме Ланнистера. В памяти всплыл образ золотого льва на красном полотне, и она захотела поскорее зайти в свои роскошные покои, ранее принадлежавшие её родителям, и сесть у камина. Последними в череде её мыслей были острое желание съесть сочный кусок баранины и осознание того, что она безумно одинока в этом мире. Леди Санса в замешательстве остановилась. В чьих-то покоях вновь послышались едва различимые звуки, полу-вздох полу-свист, сопровождаемый шуршанием и скрипом кровати. Девушка была в нескольких шагах от их источника, и на секунду замешкавшись, решительно постучала три раза. - Прошу прощения, Вам нужна помощь? Конечно, она заранее знала, кого увидит. Непонятно отчего её сердце пропустило удар, а ладони покрылись лёгкой предательской испариной. -А-а, леди Санса, - уже знакомый низкий с хрипотцой голос встретил её с оттенком плохо скрытой боли. Джейме Ланнистер сидел на кровати, слегка согнувшись, прижимая смоченный элем самодельный бинт к колотой ране. - Почему бы Вам не позвать нашего мейстера, сир Джейме? Или Сэма Тарли, он обучался лекарскому делу в Староместе. - Не стоит, я в порядке. Санса нервно фыркнула. - К чему Вы упрямитесь? Я слышала, что Джон говорил Вам то же с утра. - Тогда Вы слышали, что я ответил ему. Санса пристально посмотрела на раненного. В памяти вновь всплыли образы. Ей тринадцать лет. Приезд короля. Огромный безобразный Роберт с дурными манерами, грубый и неотёсанный, словно простолюдин, и как на его фоне блистали гордые Львы. Она помнила тот момент, когда статный рыцарь одним изящным движением снял свой шлем, и небрежно откинул золотые волосы, ослепительно сверкавшие на солнце. Он был словно картинка в её детских сказках. Прекрасный и далёкий, как и его блистательная сестра. Его обворожительная, чудовищная сестра. Санса уже не раз ловила себя на мысли, что восхищается ею в равной мере, сколько ненавидит. И вот он теперь, спустя несколько лет. Он постарел, но всё так же прекрасен. И даже больше, но Санса не понимала почему. В её тринадцатилетнем воображении красота заключалась в оболочке и стандартном наборе качеств принца. Но теперь, спустя годы, разочаровавшись во всех своих идеалах, и окончательно решив, что не способна более ни на любовь, ни на брак, она вдруг обнаружила в себе нечто странное, далёкое и безумно волнительное. Словно вакуум, недоступный её контролю и разуму, он ворочался и поднимался с самой глубины её измученной души. Она не знала, что в нём. Лишь чувствовала, что там последнее, что осталось. Самое прекрасное, что есть на свете, но уже субъективно извращённое её страданиями. И потому он опасен. И потому его следует ещё сильнее облечь в оболочки равнодушия и смирения, затолкать в самое отдалённые глубины, чтобы никогда не узнавать, что в нём… Санса не понимала, почему это происходит теперь. В тот самый день, когда он приехал. Ворвался, словно вихрь, со своей армией на помощь Северу, на помощь всем людям, вопреки желанию и воли своей сестры. Почему её так тянет к этому порочному семейству? Почему бы ей не влюбиться в Джендри Баратеона, например, явно положившему на неё глаз? Но нет, она не просто равнодушна, а даже несколько презрительна к бедному юноше. Миловидный, даже красивый парень, блещущий молодостью и отвагой, отчего он ей так неприятен? Неужели она настолько посредственна, чтобы цепляться к происхождению и манерам, - с отвращением к себе думала она во время обеда, на котором бастард Роберта чавкал, словно поросенок, и глупо смеялся от непристойных шуточек, отпускаемых лидером одичалых. Но ведь как всё менялось, когда он смотрел на неё! Так кротко и почтительно, что Сансе хотелось… выйти вон. Её раздражало покровительство. Её раздражали покорность и высокопарные слова. Она не придавала им больше никакой значимости. Благородство, которым они все кичились. Её раздражал его нелепый влюблённый взгляд, его испуг, с которым он просил подать ему руку. Она проходила через всё это тысячу раз в её глупых детских мечтах! И больше всего она ненавидела насмешки и подтрунивания северян, за долгие годы тяжелой работы и сурового климата привыкших к грубости чувств. Так что же там скрыто, в том неясном пугающем её тайнике? Может, похоть, никогда ею испытанная? Тяга к пороку, как наследие Рамси Болтона? Желание подчинения и жажда превосходства? Любовь огромная, страстная, всепоглощающая и всепрощающая? А может быть, всё вместе?