Люби меня...

      Люси устала. Просто устала от постоянных мурашек на коже, и собственных мыслей, что смущали до красноты…       Иногда ей казалось, что она не выдержит. Правда. Как можно выдержать такой накал собственных страстей? Сны превратились в пытку, а полюбившейся лицо - в настоящее наказание. Она просто устала чувствовать так много…       Куда сливать эмоции, она не знала. И сливала их на бумагу, превращая рукописи в истории о пылкой, как его огонь, любви. Ее героини теряли сознание, получая то, что ей было попросту недоступно. И чем дальше была от вожделенного тела она, тем ближе к телу главного героя были ее придуманные персонажи. Ближе. Жарче...       Поцелуи плавили души героев, заставляя автора шумно выдыхать, и все чаще сидеть за белой бумагой, с пером в руках. Как бы не пытались подруги вытащить ее из дома, ситуация становилась все безнадежнее с каждым днем. Видеть бесконечные парочки Хвоста Феи Люси не могла. Нет, не было ненависти к счастью подруг, одна безнадежность и стыд. Стыд перед самой собой, что ей не хватает сил справится с этим нечеловеческим наваждением. Дьявольской пыткой!       Строча очередной сюжет, заклинательница закусила перо, перечитывая два последних предложения, от которых плыла голова. "Прижал ее крепче, завладев девичьими устами, заставляя закрыть глаза. Присвоил, как данность…"       Ей никогда не испытать ничего похожего. Ей никогда не выпустить эти листы в свет. Ей никогда… не хватит смелости разозлится, прокричать в лицо неугомонному напарнику, что ей давно нужны его руки, которые не дают ей покоя даже во сне. Она им грезит! — Люби меня, — вслух прочитала фея слова героини, что сейчас получала свою порцию счастья. — И никогда не отпускай…       Уронив голову на руки, она закусила нижнюю губу. Почему? Почему так несправедливо? Ей дружба неугомонного дракона, а героине - руки и губы. Девушка из книги – она, получившая в руки мечту, но это… лишь рукопись. Желание, не воплотившееся в жизни. Пустое место! — Я стою близко, обожженная, но чужая, — задумчиво протянула девушка, сделав очередной глоток горького кофе, ведь, за окном брезжится рассвет. — Люби меня…       Отложив листы в сторону, фея встала из-за стола, и медленно двинулась в сторону кровати, как на эшафот. Очередной бредовый сон, где он будет сжимать ее в руках, слушая постыдные стоны в ухо. Когда-нибудь эти чувства убьют ее. Определенно…       Сжавшись в комочек под холодным одеялом, она прикрыла золотистые глаза, и вздохнула так протяжно, что у любого услышавшего сейчас этот вздох, разорвалось бы сердце, но ей уже не привыкать. Она сама выбрала этот путь, влюбившись в того, кто глух и слеп… "Огонь. Нещадное пламя выжигает воздух и стыд из комнаты, пока драконий сын присваивает хрупкую заклинательницу, раскрасневшуюся и нежную, сжимая в крепких руках до хруста костей. — Люби меня… — без перерыва шепчет блондинка, не смея посмотреть в глаза, где пекло разливается так жарко, что способно спалить дотла всю Магнолию.       Губы терзают, не давая и глотка воздуха сделать, заставляя терять сознание от эмоций, что будоражат иссушенную ожиданием душу. Нет сил терпеть. Нет сил ощущать и терять эти ощущения день за днем… ночь за ночью…       На город опускается рассвет, а разметавшиеся светлые волосы покоятся на крепком плече, пока Нацу целует сжатые во сне губы своей заклинательницы, выжигая чувства из глубин самого сердца. Она принадлежит ему всецело без остатка, и он, зная это, награждает ее робкими "спасибо" за ночь, понимая, что она далеко не последняя…"

***

— Снова не пришла? — по привычке спрашивает Драгнил, принимая порцию светлого пива от Миры, дожидаясь отрицательного ответа. — Ясно…       Очередной сон выбивает из колеи, словно удар под дых. Она была в его руках, ощутимая, как этот стакан, сгорая, как и прошлую ночь. И в позапрошлую. И во все на протяжении последних нескольких месяцев…       Каждое утро он уходит на рассвете из хижины, бесцельно шатаясь по берегу реки, чья ледяная вода уже не способна погасить последствия утренних "инцидентов". Когда наступит конец этой дьявольщине?       Нет сил видеть ее светлое личико в последние дни, когда во снах ее глаза покорно закрываются, а губы дрожат от нетерпения. Она горяча во сне, а наяву… как айсберг холодна. Гонит от себя, как надоевшую муху, и пишет… пишет свои писульки, не давая посмотреть, ради чего столько мороки? Чужая и далекая, вызывающая отчаяние и новые горячие, как адское пекло, сны… — Это пройдет, я уверена, — мягко улыбается Мира, давно заметившая неладное между двумя согильдийцами. — Просто период такой. Муза посетила, видать. — Угу, — зажмурившись, шепчет убийца драконов, отставляя кружку.       Поднимаясь со стула у стойки, он выходит из гильдии, понурив голову. Не хочется заданий, отчего-то ни сил, ни желания нет. Он… устал. Просто устал от самого себя, понимая, что снам не суждено перекочевать в жизнь, потому что ей все равно…       Бредя по улицам города, он даже не замечает, как утро сменяется днем, а день вечером, опуская густые, как кисель, сумерки. Сегодня снова она будет в его руках, без писулек, и истерик, но лишь в очередном бредовом сновидении, и это просто невозможно переносить. Когда-нибудь эти чувства убьют его. Определенно…       Она снова пишет в ночь? Свет в ее окне подтверждает догадку. Сколько можно строчить? А завтра вновь будет дрыхнуть целый день напролет, и в гильдии не объявится. Даже о квартплате забыла. Забыла обо всем. — Люси… — тихо шепчет он, смотря на приоткрытое окно, которое он уже несколько дней не переступал. — Хватит…       Ветер всколыхнул занавеску, и в проеме показалась озабоченная мордашка, заставившая сердце кувыркнуться, чтобы упасть куда-то в район пяток. Дело принимает весьма скверный поворот. Он не в силах больше переживать все чувства, что она вызывает, приходя в его сны.       Удивление сквозит в золотисто-карих глазах, когда девушка замечает под окнами одинокую фигуру, и привычный развевающийся белый шарф. Зачем пришел? И так тошно…       На плечи заклинательницы накинут махровый халат, значит, из ванны не так давно. Стоит на сквозняке, как будто этих ночных посиделок не хватает. Окончательно решила себя угробить? — Люси, — неуклюже махнув, зовет он. — Как дела?       Она кивает, а в глазах застывает холод и усталость. Ее безумный график писателя сказывается, но она уже неделю не может спать по ночам, насилуя организм, и не желая исправлять ситуацию. — Может, завтра на задание махнуть? — неуверенно спрашивает он, отчего-то заранее зная ответ.       Она отрицательно машет головой, выводя его из себя. Ни звука не произнесла, только жестами и общается. Человеческую речь забыла? Или только писанину начала воспринимать?       Скрывшись в глубине комнаты, светловолосая фея заставляет Нацу потерять последние нити терпения, что уже и без того находится где-то на грани. Что он скажет ей? Чего потребует? Ему в этот момент в общем-то все равно, главное – услышать ее голос. Хотя бы на один короткий миг…

***

      Она смотрит осторожно, чувствуя, как между взглядами проскальзывают молнии. Одна за другой. Кажется, что молчат они уже целую вечность, взирая друг на друга, как на какую-то диковину. Ее ноги дрожат, а его мышцы напряжены, как перед самой главной битвой его жизни. Отсчет идет на секунды, которые тают, словно растаявшее мороженое. Она устала. Он устал.       В какой-то безумный момент, она роняет на пол белые листы, что, кружась, опускаются ему под ноги, словно подавая сигнал неотвратимого старта. Комната раскаляется, хотя они стоят в нескольких шагах друг от друга, не смея сократить расстояние, что давно сократилось во снах до жалких миллиметров, где они растворяясь в друг друге шепчут: "люби меня"…       Сжатая до хруста, Люси уже не помнит, когда он впечатал ее в кровать, оставляя пылкие поцелуи на коже, словно незыблемые метки, которые отныне никогда не сорвать. Голова плывет, заставляя откидывать ее, и предлагать себя, как приз, или самое сладкое блюдо…       В рот врывается язык друга, и земля тело уже не держит. Нацу держит его сам, пока Люси послушно раскрывает губы навстречу, даря негласное согласие абсолютно на все…       Она под его руками расплывается, как сыр, принимая ту форму, которую он хочет ей задать, а рот плавится под поцелуями, срывающими печать целомудрия. Слова и звуки будто не существуют, и в болезненной тишине Нацу с остервенением терзает ее губы, не веря, что она отвечает на них с не меньшим жаром, разрушив напрочь последние болты самообладания и туманной дружбы. Она плачет.       Но он знает, что отнюдь не от горя. От усталости и неверия эти слезы. От того, как долго они к этому шли, и как разрывало души это нелепое, и никому ненужное ожидание. Он рычит.       Даря ей ощущения первых звуков. Она слышит, как жалобно трещит одежда под крепкими мужскими пальцами, дрожащими от нетерпения. Махровый халат кусками летит прочь, в глубь комнаты, и она, наконец, шепчет в его ухо, пока его губы заняты кожей на ключицах: "Люби меня"…       Сердце молотом бьет по ребрам, вышибая воздух рваными толчками, а ее пальцы с болью дергают розовые волосы. Силы возвращаются в прогрессии, обрушивая откуда-то сверху желание заставлять ее дрожать еще…       Имя, срывающееся с его губ, единственное, что убеждает в реальности происходящего. Это не очередное сновидение, и не писанина на страницах. Он сам сжимает ее до боли, награждая градом поцелуев, и сознание давно отсутствует, даря ощущение какой-то космической нереальности.       Губы очерчивают каждую мышцу, хотя Люси всегда считала подобное поведение развратом, ведь, в романах девушка должна смущаться собственных стонов, и краснеть, разве, нет? Покрывая каждый сантиметр полюбившегося мужского тела, она слышит каждый толчок горячей крови под кожей. Каждый новый стук влюбленного сердца. Черт! Это заставляет терять стыд. Окончательно и бесповоротно…       И без зазрения совести она подставляет его губам окаменевшие от яростного желания соски. К дьяволу все рамки приличия, когда тело разрывает снопом искр от драконьего пламени. Они никому ничего не должны, только друг другу… — Нацу… — на выдохе шепчет заклинательница, вцепившись в одеяло, когда в сторону летят маленькие узкие трусики. Жар растекается от макушки до кончиков пальцев на ногах, и у нее не хватает сил остановить горячие губы, что заставляют щеки пылать багрянцем. Хочется еще…       Наверное, ей станет дико стыдно за то, что они вытворяют сегодня, следующим же утром, но оно кажется таким далеким, будто до него целые столетия, а сладость топит прямо в эти секунды, пока влажный язык заставляет ее извиваться, и дарить стоны его ушам, один за другим…       Облизывая влажные губы, убийца драконов нависает над светловолосой заклинательницей, ткнувшись своим носом в ее. Тело дрожит под напряжением, и сдерживать себя уже не представляется возможным. Золотисто-карие глаза всматриваются в пылающие серо-зеленые, и Люси смущенно улыбается, уверенно разводя колени. Страха и неуверенности нет так давно, что кажется, будто они не впервые испытывают тугой всеохватывающий жар, заставляющий терять голову. Сны ли виноваты, или чувства, теперь разницы нет. Хочется испытать все. До самого конца… — Хочешь меня? — будто все еще не веря, спрашивает огненный маг, остро желая услышать ответ из уст самой заклинательницы. Разве может быть так хорошо? Разве может Люси на самом деле вцепляться в его плечи, притягивая к себе все сильнее? — Д-да… — сбивчиво шепчет девушка, закрывая глаза от бешеного головокружения, что вызывает переизбыток эмоций.       Кажется, что сама комната пылает, когда жаркие губы впиваются в припухший девичий рот, подавляя первый стон боли, что тонет в поцелуе. Пусть больно, но это значит, что она не спит. Не спит!       Он любит ее нежно и пылко, как свойственно волшебнику огня. Властно закидывает ноги себе на поясницу, срывая тихие стоны с ее губ, которые дарят ощущение долгожданной близости, когда тела сливаются, плавясь, и привыкая к чувству совместного тепла.       Боль затихает, и фея ближе прижимается к бедрам убийцы драконов, вручив себя без остатка. Присваивая отныне свою заклинательницу, Нацу дарит многообещающий поцелуй, выпустив собственное пламя, что отныне становится одним на двоих…       На рассвете Люси открывает глаза, удивляясь реалистичности очередного сновидения, но утыкается носом в голое крепкое плечо. Щеки нещадно пылают, а на глаза наворачиваются очередные слезы. Какой-то размазней она стала. Нельзя так… — Люблю тебя, — приоткрыв серо-зеленые глаза улыбается Нацу, ощущая в руках голое податливое тело, убеждающее, что все происходящее ночью было таким же реальным, как она сама, сжимаемая в его руках.       Девушка улыбается в ответ, смотря на разбросанные по комнате листы. Эта ночь стала отправной точкой для них обоих. Теперь можно вернуться к брошенным заданиям, и забыть о героинях, чье счастье причиняло ей столько боли, ведь, ее собственное сейчас намного острее, и ни одна из девушек среди глупых строчек, не испытала на себе и половины. И ей сейчас ни одну из них ни капельки не жаль…