Часть 2
13 ноября 2017 г., 16:11
— Ты в порядке, Маринетт?
— Тикки, всё нормально, правда, — Маринетт неуклюже подвернула ногу, коснувшись внешней косточкой пола, но даже не поморщилась. Сухожилия были уже настолько растянуты, что на такое обращать внимание - грех.
В какой-то момент Бражник стал терять терпение, злодеи становились всё более жестоки, случаи — частые, а побои — свежие. В какой-то момент ЛедиБаг осознала, что неумелый суперзлодей просто делал им скидку, потому что они были детьми. Они и сейчас дети, если честно. Только биться стало гораздо больнее.
— Тебе надо отдохнуть, — Тикки взмыла под потолок и снова опустилась вниз, кружась вокруг хозяйки, будто это могло хоть чем-то помочь.
— Естественно, именно этим я и собираюсь заняться. Всё в порядке, дорогая, правда, — девушка погладила Тикки по щеке указательным пальцем, ободряюще улыбнулась и зевнула. — Видишь, я уже ложусь.
Из-за усиления Бражника на учёбу пришлось откровенно забить, изредка радовать родителей своим уставшим лицом и заставлять думать окружающих, что у неё начался запоздалый период "бунтовщик-подросток обыкновенный". В какой-то момент даже Хлоя позлорадствовала, что всегда знала будущее такой отстойной девицы — сначала ночные прогулки, затем наркота, а после смерть где-нибудь в подворотне. А когда Адриан не ответил на этот нелепый и жестокий выпад (ведь обычно всегда сдерживал не тем концом вставленный язык подруги!), то Маринетт поняла, что пора уже завязывать с чем-то. То ли с супергеройством, то ли с жизнью.
Вот, сидит теперь, до сих пор определяется.
Возможно, она смогла бы спихнуть это на не очень устоявшуюся психику, пару похищений акуманизированных и увлечение сэлфхармом. Или творческий кризис. Только она устала, окончательно и бесповоротно.
Первый раз это произошло именно в этот момент, когда она спала в одежде полусидя на не до конца заправленной с утра кровати с Тикки под рукой.
Ей было хорошо. Легко. Внутри было спокойно, будто ветер на лугу, и она улыбалась ненормально-ненормально, видя свои прозрачные ноги.
Это было освобождение.
Не было никаких забот, никаких проблем, было успокоение, что всё наконец позади, и улыбка, потому что слишком хорошо, а ещё кто-то рядом, чуть выше неё, тоже улыбался. Кто — не помнит, но точно кто-то родной.
— Я ещё слишком молода, чтобы умирать, — сказала она, оборачиваясь и смотря кому-то в глаза. Он что-то ответил и пожал плечами, такой же неживой и прозрачный. — Подожди, а как я умерла?.. впрочем, неважно. Вот забавно будет, если я наведаюсь к Алье! Оставлю ей какое-нибудь послание на зеркале с отпечатком ладони. Она оценит.
И они наведались вместе, подписались на запотевшем зеркале (или замороженном), посмеялись. Это было действительно забавно, у Альи зеркало такое большое, а открываешь его — внутри всякие принадлежности, щётки четыре штуки, зубная паста, тампоны, лезвия.
Алью они так и не увидели.
— Всегда мечтала побывать призраком, — Маринетт хихикнула, прикрывая рот ладошкой, и кто-то рядом рассмеялся, предлагая стать ангелами-хранителями. — Точно! Всегда охранять лучшую подругу, уберегать от опасностей... что может быть интереснее? Обзаведусь крылышками и нимбом, как и ты. Тебе пойдёт. И никакие акумы...
Разбудила её Тикки, зажав лапками нос и нижними закрывая рот.
— Я не могла до тебя добудиться.
Маринетт моргнула, протёрла глаза, рассматривая помятую одежду, и взглянула так разочарованно на Тикки, что той стало стыдно.
— Спасибо, Тикки, — Маринетт расслабленно улыбнулась, потянулась до хруста позвонков, прочувствовав все синяки заново, и встала немного посвежевшей.
— Я рада, что тебе лучше.
— Спасибо, дорогая. Ну что, снова учиться?
Маринетт весь день ходила немного энергичная, немного отдохнувшая, и даже родители успокоились, перекинувшись парой фраз с ней. После пары пирожных стало всё совсем хорошо, а вечерняя прогулка с немного дёрганной подругой — учёба, приближающийся выпуск; образование могло свести в могилу каждого — завершила день и успокоила весь социум вокруг.
Единственное, что расстраивало Маринетт — не могла вспомнить, что такого хорошего снилось.
***
— Пап, ты собираешься заканчивать? — Почему ты ещё не спишь? — Потому что сейчас лишь полночь, папа. — Иди ложись спать. — Как скажешь, папа. Итак, очередной день без отца за ужином, который теперь готовился самолично, потому что мода — штука изменчивая до крайности, точно так же, как известность. Адриан лишь вздохнул, не обратил внимание на Плагга и плюхнулся на кровать. Ещё немного, и им придётся правда распродавать недвижимость по всему Парижу, а его лечение обходилось слишком дорого. Отец решил, что, пусть теперь его эскизы не самые первые в индустрии моды, но лучшего травматолога Европы он мог нанять сыну. И психолога. А один раз — хирурга. В итоге Адриан, первая модель Парижа, успевал подрабатывать официантом в отеле мисс Буржуа, нянькой там же и расклейщиком рекламы, вгоняя в краску своих нанимателей и вытрясая практически все деньги из чужих кошельков. Только реальность такова, что ему не стыдно. Ему больно. И одиноко. — Приятель, да ладно тебе. Всё будет нормально. — Если хочешь сыра, то иди и сам кради, — немного обижено засопел Адриан, тыкая Плагга в лоб. Тот обиженно насупился и отвернулся, скрестив лапки на груди. — Может, я хотел Гарри Поттера пересмотреть. — Верю-верю, — супергерой указательным пальцем погладил между ушей квами, зевнул и прямо в одежде улёгся спать. Сил уже никаких не было. Первый раз это случилось сейчас, рядом с обиженным Плаггом и разбуженной совестью внутри. Его ноги были прозрачными, сам он был прозрачным, он видел это со стороны, но будто светился. Внутри было легко-легко, словно нет никаких проблем, словно нет никаких шрамов, словно нет ничего, что бы его тяготило и снимало улыбку с лица. Поэтому губы сами собой растянулись, и это было так просто, что Адриан взлетел вверх. — Хэй, я ещё слишком молод, чтобы умирать! — сказал он вслух и рассмеялся, позорно, будто сумасшедший. Чёрный и не пошлый юмор не был его прерогативой, поэтому он плюнул на свою прозрачность. Потому что хорошо. Нет боли, нет одиночества, рядом кто-то близкий. Ему задали вопрос и он пожал плечами, потому что не знал ответа. Наверное, было бы весело пошутить над кем-нибудь, пока они вот в такой форме. Все по ту сторону боялись смерти, а они уже мертвы и знали, что нечего бояться. Что после смерти вот такое лёгкое состояние невесомости, жизни, свободы. Никакое превращение в Кота Нуара не давало подобного чувства. Они полетели куда-то, вроде, к Нино, и оставили там след на стекле, подписавшись. Что Адриан не самоубийца, просто вот так лучше и так надо, так гораздо легче, поэтому прости и не грусти. — Было бы здорово стать этаким ангелом-хранителем, отваживать всех этих акуманизированных, всегда хранить хорошее настроение. Ведь они, живые, столько проблем с этим имеют. Я бы точно подтолкнул Нино к чему-то большему, а то топчутся на месте... Кто-то рядом закивал, соглашаясь, и открыл шкафчик с зеркалом. А там щётки, зубная паста, презервативы, лезвия. Лезвия. Адриан проснулся от удара по голове от совсем бесстыжего Плагга, который якобы не мог разбудить хозяина. Хозяин с таким разочарованием посмотрел на кота, что тому явно стало совестно (хотя бы наружно). Адриан не проспал школу, успел на новый фотосет, расклеить объявления про самого себя же, заработать немного евро, подменяя консьержа в этом пафосном отеле, который он уже ненавидел, и даже позаниматься с Нино в библиотеке с семи до одиннадцати вечера, который выглядел немного дёргано: — Что-то случилось с системой отопления, ванная комната заледенела. — Оу, сочувствую. Тебе точно не нужна помощь? — Не-не, всё уже нормально. Только Адриан не мог вспомнить, что ему такого по-настоящему хорошего снилось, и это расстраивало. Хотелось вспомнить и ощутить эти чувства внутри ещё раз. Это точно было нечто невероятное.***
Второй раз это случилось прямо во время урока. Она сладко зевала, вокруг было всё такое зелёное, а в блокноте была белая атласная шляпа с золотым ободком ткани. И Маринетт вспомнила — она мертва! Ей стало так хорошо от этой новости, что она неудержимо улыбнулась и рассмеялась изо всех сил. Все эти людские проблемы и заботы показались такими ничтожными, что стали достойны смеха. Ведь это смешно. Переживать из-за неатестации! Переживать из-за других людей! Переживать из-за синяка на ляжке, который рано или поздно сойдёт! Это же так глупо. Рядом снова был кто-то, и даже под страхом стереться окончательно из этого мира Маринетт не смогла бы вспомнить, кто это. Это просто кто-то родной и близкий. Возможно, мама. Возможно, Алья. В любом случае радость переполняла и заставляла светиться — ведь кто бы это не был, он чувствовал то же самое прекрасное чувство, что и она. Она взяла мел и написала какую-то чушь на доске, чтобы все испугались, потому что Хлоя с её языком заслуживала это, химичка была и остаётся предвзятой дурой (ей вообще не хочется желать смерти), а все, кто не следил за доской — хорошие ребята, так что ничего страшного. Рядом засмеялся родной, и Маринетт засмеялась тоже, потому что это весело, пусть людей вокруг нет. Никаких оценок. Никаких побоев. Никакого геройства. Никакой жизни, и вот лёгкость — не в душе, сама душа такая лёгкая, она сама и есть душа, — которую они заслужили, была достойна всех мучений. Она выстрадала себе спокойствие, никто не в праве отбирать это чувство у неё. Алья дёрнула её за плечо так сильно, что Маринетт ударилась лбом об парту под пристальным взглядом Хлои (чтобы квами у неё в жопе разжужжалась) и рыжей химички, прогоняющей её, Дюпен-Чэн, из класса. Все рыжие и блондинки — стервы, ничерта на солнце они не похожи. А вслед за Маринетт вышел Адриан, такой же потрёпанный, с такими же кругами под глазами и синяком на скуле. Тут до неё дошло — с её любимым тоже что-то не так, он тоже страдает, ему надо помочь. — Ты в порядке? — спросила она, легонько теребя за плечо. От класса они так и не отошли. Он посмотрел на неё разочарованно, будто его оторвали от счастья, но потом смягчил взгляд и улыбнулся: — Да, конечно. Из-за чего тебя выгнали? — Заснула, — отмахнулась Маринетт, рассматривая синяк. — Не говори, что перестарался на тренировке. Он неловко рассмеялся, почесал затылок — в знак стыда и смущения — и сказал очень важную вещь: — Нам всем не помешало бы отдохнуть. Я тоже заснул. Их разговор тёк плавно и размеренно, не было неловкости или стыда, не было игнорирования чужих реакций; они словно понимали друг друга и те чувства, которые хотели вложить в слова. Это был приятный диалог. Когда Маринетт рассказала об этом лучшей подруге, та обрадовалась как ненормальная, что да, вот, её девочка наконец заговорила с объектом своей страсти. Девочка была смущена до потери пульса, потому что орать это на всю многолюдную улицу Парижа первого округа — ну так себе. — А ты не знаешь, что у него за проблемы? — Алья недоумённо и как-то по-птичьи склонила голову. — Ну, Нино не говорил? — Нет, не говорил, — Алья отрицательно качнула головой и волны волос подхватил порыв ветра. — Мы просто все немного отдохнуть должны. Некоторым уже всякая гадость мерещится. Ты вот заснула, а Хлоя как заорала, что на доске сами собой буквы появляются. Маринетт улыбнулась, сделала жуткую мину и чихнула, но, сквозь смех и слёзы, продолжила пугать: — Вдруг это призрак! — Тогда это очень избирательный призрак, недовольный Хлоей, — хихикнула подруга, укутавшись в шарф с носом. Это был настолько милый жест, что Дюпен-Чэн чуть не задушила до смерти объятьями. Алья напоминала котёнка, Мейн-куна такого немного рыженького и нестриженного. Её хотелось тискать и пугать до усрачки, чтобы смотреть, как большие глаза расширяются под диоптриями очков ещё больше. — Наверняка это очень довольный призрак. — Не говори глупостей, Маринетт, призраков не существуют. Ты попадаешь либо в ад, либо в рай. — Ты правда так думаешь? — она встрепенулась и спросила уже серьёзно, приближаясь к Алье. — Если от религии отвлечься, то что там, за смертью? Ад? Рай? Суд? — Ты меня пугаешь, — отшутилась Алья небольшим толчком и быстро перевела тему на Нино. На следующей неделе Маринетт подсела к спящему Адриану, толкнула легонько в бок и спросила: — Как думаешь, что за гранью? Он посмотрел на неё растеряно, неверяще и успокаивающе, будто знал какую-то сверхистину. — За гранью лучше, — твёрдо сказал он. С тех пор они сидели вместе. Бражник не объявлялся (неужели тоже умаялся? бедненький), побои проходили, шрамы белели, посыпанные солью, а сны больше не приходили. Впрочем, им хватило всего лишь двух снов. Маринетт тянулась к тому спокойствию, которое сумела прочувствовать за гранью, и хотела вновь его. Эта усталость, что скапливалась в ней при каждом взгляде на Тикки, при каждом постере про ЛедиБаг, при каждом ужасно ленивом подкате Кота Нуара на патруле, была моральной. Её душа требовала отдыха. — Как думаешь, что там действительно? — спросил Адриан, когда они остались одни в классе. Маринетт задумчиво пожевала губу, понимая, что копировала чей-то жест, и положила ладонь на стекло окна, пытаясь понять. — Спокойствие. Безмятежность. Лёгкость. Ну, знаешь, когда больше ничто не имеет значение, поэтому душа такая лёгкая. Есть только узы привязанности. И отдых. Свобода, наверное. Адриан слушал её внимательно, в отличие от Альи, которая пугалась слишком часто этой темы, потому что сама Маринетт хотела говорить об этом, хотела быть услышанной. Но в итоге она слушала Адриана. — А ты уверена, что там действительно что-то есть? А если там... ничего? Просто ничего. Пусто. Она засмеялась так громко и звонко, что слёзы посыпались маленькими алмазиками из глаз. — Ты ведь знаешь, что это не так. — Знаю, — Адриан неуверенно улыбнулся и кивнул, вставая из-за парты. — Так почему мы не уйдём отсюда? Он встал рядом со своей подругой, и Плагг, почуяв настоящее безумие, уставился на Тикки ошалелым кошачьим взглядом, молящим и одиноким. Та лишь показала голову из сумочки и отрицательно ей покачала. Она не знала, как помочь уставшим душам. Обычно квами провожали своих героев по ту сторону, потому что героизм и ответственность не давали им увидеть путь. Но они увидали путь слишком рано, сами, сдавшись под напором всего вокруг. Они были сильными — так хотелось думать, — но почему-то в итоге быстро сломались. — Узы. Привязанности, наверное? — Маринетт пожала плечами и сжала руку в кулак, оставляя жирные следы на стекле. Стиснула другой холодную ладонь Адриана. Он тоже пожал плечами, толком не понимая; хотелось говорить. — Мама решила, что за гранью лучше, и ушла, несмотря на меня и папу. Отец страдает. Из-за его страданий страдает наш бизнес, из-за его страданий страдаю я. Надоело. Но... — он нахмурился и прикусил нижнюю губу, — я не хочу, чтобы ему снова было плохо. А когда кто-то уходит за грань, всем остальным плохо. Маринетт проморгалась, сбрасывая паутинку покалываний на веках, и нежно взглянула на парня. — Уход за грань - это эгоизм. Ведь там хорошо. И тебе не важно, что остальным плохо. Тем более, рано или поздно всем станет хорошо. Почему бы не рано? Последний раз это случилось, когда Кот Нуар применил котоклизм к настоящему человеку, живому, дышащему, акуманизированному. Который держал нож, надавливая до крови на горло ЛедиБаг. — Лучше так, чем... — он бездумно махнул ладонью, словно отмахнулся от чужой смерти, и ЛедиБаг поняла, что да, лучше так, потому что смерть не должна быть насильственной, она должна быть облегчением от напряжения жизни, её логичным концом. — Ты как, моя Леди? ЛедиБаг моргнула пару раз, вновь пытаясь сбросить покалывание с век, но взглянула убито и обречённо, разочарованно, прикасаясь к скуле и спрашивая: — Шрамы зажили? За смертью определённо что-то было. Что-то хорошее. Что-то тёплое. Что-то свободное. Они оба это знали. — Практически да, — он улыбнулся и посмотрел на горстку пепла, которая осталась после человека. — Практически. Они встретились во сне, в этот раз чётко понимая, кто рядом такой родной и близкий. Возможно, это был лишь дурацкий мираж, а лёгкость внутри — дуновением ветра на бренное тело. Возможно, за смертью не было действительно ничего, что могло бы привлечь, или вообще ничего. Но этот сон давал им отдых, такой необходимый и желанный, поэтому они принимали за истину. И свободу, и узы, и лёгкость. Поэтому лет через семьдесят они уйдут с радостью. Или прямо сейчас, не проснувшись от прекрасного сна. В любом случае, как сказал Адриан, за гранью лучше.
