Грань утопии

            Сквозь нежную ажурную кисею пробираются мягкие лучи утреннего солнца. Эти лучи обволакивают деревянный паркет и белоснежные стены; хрустальная ваза с букетом цветов сияет, точно как блекнущие с приходом рассвета звёзды. Морской ветерок заставляет кисею танцевать и рисовать по комнате узорчатую тень. Так комната в белых, голубых и сиреневых оттенках озарилась полупрозрачным рыжевато-жёлтым, точно спелый нектарин, светом.             Один из этих утренних игривых лучей добирается и до моей кровати и засвечивается мне прямо в лицо. Наверное, именно благодаря нему я просыпаюсь и застаю картину моей комнаты в пять утра. С тех пор, как мы с Одасаку переехали в этот приморский домик, я первый раз просыпаюсь так рано.             – Одасаку? – я настороженно оглядываюсь и щупаю постель рядом со мной, но лежат только смятые одеяло и простыня. На самом деле, не совсем правильно говорить, что эта комната моя – она наша с Одасаку спальня, потому кровать одна на двоих. – Он, конечно, всегда раньше меня встаёт, но не в пять утра же! – я бросаю взгляд на часы и снова убеждаюсь во времени: начало пятого. У меня начинается некая паника, от которой в глазах не осталось и крупинки сна. После того случая с Мимик, я боюсь потерять своего возлюбленного больше, чем смерти…             Вскочив с кровати, я бегу на балкон, где его не оказалось; следом бегу по скрипучей лестнице на первый этаж. От постоянных резких движений, в глазах мельтешит и водит тело в разные стороны. Но его всё ещё нигде нет…             Мне не остаётся ничего, кроме как выбежать на террасу. Это одно из самых красивых мест в нашем домике: на перилах в горшках висят ультрамариновые ирисы; их скопище образует сине-фиолетовую реку, а превосходный аромат выполняет роль благовоний. Так же, на ней стоят кованые стол и два стула, подобные декоративному вьюнку, который обвивает опорные кресты. Невероятно красиво… Но для меня есть кое-что ещё, что бы могло дополнить эту красоту и стать главным украшением...             – М? Дадзай, чего это ты так рано вскочил с кровати, ещё и так обеспокоен чем-то? – повернувшись ко мне лицом, спрашивает Одасаку, сидящий за тем самым столиком.             – А-м… Д-даже не знаю, может, именно сегодня слишком наглые лучи солнца соизволили разбудить меня с утра пораньше, – с усмешкой отвечаю я, ближе и ближе подходя к Оде. – У меня к тебе тот же вопрос: ты-то почему так рано встал? Вдохновение разбудило? – всё той же лёгкостью говорю я.             – На самом деле, особых причин на то не было, но почему-то когда я проснулся, вдохновение и правда как будто било из меня ключом. Я мало того, что неосознанно начал продумывать сюжет книги дальше и дальше, так и предложения стали связываться в голове, а терять такие идеи крайне печально. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти и на свежую память записать всё. Так что, с одной стороны, ты прав.             – Вот оно как...Ты же дашь потом мне прочитать новую часть книги, да? – подойдя прямо к столику, за которым сидит Ода, я с облегчением улыбаюсь. «Ну и паникёр я. Вот он, мой бесценный Одасаку, занимается тем, о чём мечтал всю свою жизнь – пишет свою излюбленную книгу; мы с ним только вдвоём, далеко от Йокогамы, он жив-здоров... всё именно так, как мы мечтали... и всё именно так и будет» – пронеслась подобная мысль в моей голове.             – На данной стадии – нет, но как только – так сразу, – с улыбкой отвечает мне Сакуноске. С тех пор, как мы живём вдвоём, на его лице стала чаще и чаще сиять улыбка, и в целом он стал более открыто выражать эмоции, в первую очередь, положительные. Даже исполнилась моя мечта услышать его чудесный смех! До сих пор помню то блаженство, когда я впервые увидел его счастливое лицо, расплывшееся в искренней улыбке и заливающееся звонким смехом. В тот момент Одасаку словно ожил или даже, что ещё страннее, только начал жить для меня. Я был бесконечно счастлив и только рядом с ним продолжаю утопать в этом счастье.             – Что это ты завис, Дадзай? – когда я отрываюсь от мыслей, передо мной уже стоял Сакуноске в полный рост. На его вопрос я отвечаю не сразу.

– Одасаку... Поцелуй меня...

            Ода слегка приподнимает брови от моей просьбы, но следом , с переменившимся томным и чувственным взглядом, безмолвно выполняет мою просьбу. Он прижимает меня к перилам террасы и крепко обвивает одной рукой мою талию, другую же руку пускает по спине. Его ладони такие крупные и тёплые, что кажется места, которых он даже едва коснётся, словно начинают таять под натиском этого тепла, принадлежащего только ему. Как же я хочу оставаться в этих объятиях вечно...             В свою очередь, я встаю на носочки и закидываю обе руки ему на шею, согнув их в локтях, подбираясь таким образом ближе к лицу возлюбленного. Ах, не могу отвести взгляд от этих тёмно-синих, как васильки, глаз...

Невесомым движением мои веки непроизвольно прикрываются, а руки с телом даются чуть вперёд, чертовски близко прижимаясь к рыжеволосому; даже губы приоткрылись неосознанно и... приняли поцелуй.

            Его поцелуи наполнены бархатной страстью, такой подчиняющей и едва ли не сводящей с ума, лёгким привкусом уже привычных мне сигарет и нежной щекоткой от крохотной щетины. Каждый его обхват то верней, то нижней губы заставляет всё больше и больше млеть и извиваться, впиваясь подушечками пальцев в самые корни кудрявых волос и притягивая к себе ещё и ещё ближе, даже духовно... Ради этого наслаждения, ради того, кто дарит всю эту ласку, хочется продолжать жить.

Правда... есть одна вещь, которая даже в такие моменты может всё прервать...

            – М? О-о, Одасаку, прибой! – в секунду разрыва до моих ушей доходит этот волшебный шелест моря, перед которым я никогда не могу устоять. Ода, поняв мой намёк, с мягкой улыбкой выпускает меня из своих объятий. Босиком по песку я подбегаю к самому побережью, на котором осталась тонкая плёнка морской пены. Чуть зайдя в само море, я закрываю глаза и развожу руки в стороны и незастёгнутая рубашка под дуновением морского ветра, словно птица, взлетает; по моим ногам стали бить грациозные и масштабные волны. Эстетика морского прибоя – ещё одна вещь, в которую я влюбился по переезду сюда. Ведь как остаться равнодушным к ощущениям плещущейся по ногам чуть прохладной морской воды, к порывам утреннего освежающего ветерка,к ощущениям полного умиротворения и свободы под влиянием всех факторов, присутствующих здесь...             – Одасаку, иди сюда! Сегодняшний прибой по-особенному прекрасен! – даже не разворачиваясь или открывая глаза, громко произношу я, с душевной радостью в голосе.

– Прости меня, Дадзай... но... я больше не могу этого сделать...

            – О-Одасаку? Ч-что ты такое говоришь? – я предельно медленно разворачиваюсь к стороне позади себя. Всё моё тело и разум сковывают невыносимый шок и непонимание: «О чём ты, Одасаку?!» – замаячило в голове. Полностью развернувшись лицом к Сакуноске, прибой затихает и вся вода как будто совсем испаряется, а утреннее солнце сменяется на гнусно серебряную луну и следом вовсе перекрывается чёрными облаками, окрашивая небо тёмной и пугающей ночью. Мне хочется кричать от всего, что происходит, что я вижу и чувствую, но моё тело и голос парализует болезненный шок, с точностью... как тогда... Всё с точностью повторяется как в тот самый день, Одасаку! Моё тело так же сводит дрожью и поглощает страх... Я смотрю на тебя и в твоих глазах тот же мертвенный блеск и на груди та же самая окровавленная дыра от пули. Почему... почему всё повторяется, Одасаку?!

– Ты же сам прекрасно знаешь ответ, Дадзай... ведь я уже...

давно мёртв...

            – О-о чём ты, Одасаку?! М-мы ведь живём здесь уже несколько месяцев, вдалеке от шумных городов и работы, мы ведь здесь только вдвоём, ты пишешь книгу прямо у моря, в-всё именно так, как мы и мечтали! – моё сердце начинает биться как при аритмии и дыхание сбивается от сумасшедшей паники, и при всём этом я, поскальзываясь о зыбкий песок, бегу со всех ног к своему возлюбленному, на которого падает свет презрительной луны и который снова на грани смерти... на грани...

– Это всё неправда... Это всё лишь наша с тобой утопия, ушедшая в могилу... мечта, которой уже никогда не дано сбыться...

            – Прекрати всё это говорить! Не умирай, прошу, не умирай, Одасаку!! – с моих глаз слетают слёзы, а голос на последней ноте подрывается. Резко всё вокруг начинает как будто разрушаться: песок осыпаться в пустоту, дом разваливаться по частям и небо словно падает по кусочкам в небытие... И даже Ода, стоя на ногах, всё с таким же мёртвым взглядом растворяется белым туманом...

– Но... несмотря ни на что, даже несмотря на смерть...

Я люблю тебя, Дадзай...

– Одасаку!!!

– с болью в горле прокричал я, резко вскочив с кровати.

            Очнувшись, на часах стрелки показывали всё те же пять утра. Ажурная кисея так же извивалась, подчинившись ветру, шедшему сквозь приоткрытое окно... Только вот в комнате было темно и холодно. Настолько холодно, что даже шерстяной плед, честно заработанный на грязной работе в Портовой мафии, отдавал тепла столько, сколько у капроновой простынки. Сквозь громоздкие тучи, готовые вот-вот расплакаться, в комнату не проходило даже нити солнечного света.             –Неужто... Это был очередной сон?..             Медленно поворачивая голову в разные стороны, я пытался найти поблизости того самого человека. Однако ... Не чувствуя тонкого запаха сигарет и, посмотрев на руки, обнаружив всё те же порезы, – и свежие, и старые, – я осознал, что ничего не изменилось. Я всё в своей же квартирке, всё в том же городе,всё в той же реальности, где больше нет моего счастья – где нет тебя...             В унисон с тучами, с моих глаз тоже полились слёзы и прорезались громкие всхлипы. Но я ничего не слышал: ни очередных криков безысходности, ни идущий за окном дождь, переходящий в ливень, даже несуществующий прибой моря замолк в моей голове. Твоя утрата лишила меня всего – чувств, надежды, радости, смысла этой бренной жизни... Она стала гранью твоей жизни и моей смерти.