Подхвативший знамя Воителя

      Тёмное забытье… словно вязкая топь заглатывала меня, вытягивая вместе с силами разум, память… желание сражаться и лишь понимание того, что сдавшись — я исчезну без следа, где-то на заднем плане раненого разума, давало мне желание сражаться. С каждым рывком, с каждым криком — я становился всё злее и яростнее, пока наконец меня не обуяла ужасающая по своей сути Ненависть. Ненависть к тому, что пыталось меня сожрать. Ненависть к самому себе и собственной слабости. Как оказалось это было последней каплей и окружающая темнота взорвалась со звоном рвущихся тысяч струн. И тут я сделал первый вздох.       Кокон вокруг меня порвался, исторгая своё содержимое вовне, я же в свою очередь… сделал свой первый, жутко жгущий лёгкие, но столь же желанный первый вдох, а затем, разразил помещение плачем. Детским плачем. Я был невероятно слаб, а окружение невероятно нереальным. Какой-то то ли храм, то ли лаборатория безумного учёного, а может и все вместе сразу. В поле зрения, которое стремительно обретало чёткость, появился какой-то биомеханический уродец, напоминающий робота из «Короткого замыкания», но поменьше ростом и с человеческим лицом, искажённым жуткой мукой — как только существо подъехало, то тут же схватило меня своими холодными металлическими манипуляторами. Оно было огромным, но тут я понял, что ошибся — не оно было огромным, но я был маленьким. От испуга я попытался оказать сопротивление, но каково было моё удивление, когда мне это удалось. Манипуляторы смялись под давлением маленьких, с виду слабых, детских ручек. Однако на писк… сервитора… да…сервитора… прибежал гигант, ужасного вида старик с клочками седых волос по бокам головы и с блеском истинного безумия во взгляде, из его спины торчали дополнительные руки-механодриты с различными шприцами, лезвиями, пилами и скальпелями за спиной.       — Интересный экземпляр, да, очень интересный, — с безумным голосом произнёс старик-безумец, обдав меня вонючим дыханием своих гнилых зубов. — Ясно выраженная мыслительная деятельность. Да, можно записать как успех.       В этот момент я понял, что являюсь судя по всему экспериментом, на моё счастье удачным, ибо в голове начали всплывать картины неудачных генетических экспериментов. Вообще в моём разуме находилось очень много информации, который я там не наблюдал ранее… или я не помню. Всё, что я совершенно ярко и в деталях запомнил это темнота и те чувства, что я чувствовал, но анализируя сейчас… Вина, обида, ненависть, смирение, триумф… противоречивые чувства, будто во мне жило две личности, участвуя или являясь свидетелем неких событий, что приносили мне одновременно удовлетворение, а так же чувство неправильности и гнева. Я не мог пошевелиться, так как один из механдритов зафиксировал меня на столе. Я прислушался о чём там бормочет этот безумец, что мне удалось. И как оказалось кто-то вышел с ним на связь:       — Значит Иезекииль со своими волчатами уже тут?       — ****************, — ответили старику-безумцу.       — Хорошо, отходите, я спущу на них неудавшийся образец, думаю, это задержит Аббадона, — с безумным оскалом произнёс этот сумасшедший. — А также выйду сам, чтобы не вызвать подозрений, что тут есть ещё что-то ценное.       Затем старик-учёный-безумец вернулся ко мне:       — Не бойся, ты в безопасности, пока, — после этого этот псих хихикнул. — Поздоровайся и попрощайся со своим старшим братом, юный примарх, — произнёс безумец на передвигающуюся мимо нас капсулу с раствором, в которой плавало громадное обнажённое тело какого-то лысого мутанта с огромными, но вполне пропорционально развитыми мышцами. После этого он передал меня на руки новому биотехноуродцу, с наказом тащить на какую-то баржу и ждать, когда дальнейших приказов. Нажав какие-то клавиши на когитаторе? компьютере? Неважно, главное — я знаю, что это и как пользоваться — знания сразу всплыли в сознании, причём в двух разных вариациях — в этом случае это когитатор. Включилась камера помещения, где велась битва одних здоровых парней с другими здоровыми парнями. Только одни были в чёрной броне, другие в вырвиглазной сиреневой. И чёрные противник — интуиция подсказывала мне, что доберись они до меня, то я не жилец. Вот тут в кадре появилась фигура старика. И я прекрасно услышал разговор вожака черных и моего, ну допустим опекуна-создателя.       — Годы были к тебе немилосердны, Главный апотекарий Фабий, — произнёс чёрный гигант.       Фабий вздохнул. словно увидел нашкодившего внука.       — Эзекиль, — в его устах имя большого чёрного парня странно звучало, будто он реально его чёртов внучок. — Эзекиль, ты не в состоянии даже представить тот кошмар, который устроил мне сегодня.       Его заявление заставило всех замолчать — доспешные парни явно были малость ошеломлены отповедью, что еще больше усилило эффект «дедушка-внучок».       — Ущерб, причиненный моей работе… Мне не хватает слов, чтобы выразить его словами, которые ты вообще сможешь понять. Бессмысленным и бесполезным насилием ты нанес моей работе не поддающийся описанию вред. Столетия исследований, Эзекиль. Знание, которое невозможно было скопировать, теперь утрачено навеки. И ради чего, сын Хоруса? Ради чего, спрашиваю я тебя?       Глава чёрных был явно пока не здесь, так как нашёлся с ответом далеко не сразу.       — Мы не станем отвечать тебе, мастер работы с плотью. Если кому-либо из стоящих здесь и следует пытаться оправдать свои деяния, так это тому, кто покрыт человеческими испражнениями и изрыгает отравленное раком дыхание, гордясь собственной ролью в рождении этой мерзости.       — Мерзости, — повторил Фабий, переводя взгляд на куда-то в сторону, куда не дотягивалась камера. И когда он вернул свой взгляд на Чёрного, то произнёс:       — Ты всегда был таким узколобым, Эзекиль. Ну так убей же меня, хтонийский ублюдок.       Черных заговорил тихим голосом, слова были вескими и чёткими — видно, что проходил курсы ораторского искусства.       — Фабий, я не только не стану тебе отвечать, но ты еще и обнаружишь, что я весьма несговорчив, когда дело касается исполнения приказов сумасшедших. — Он подал знак двум юстаэринцам. — Вило, Куревал. Взять его.       Парни в доспехах побольше, что назывались Терминаторскими двинулись вперед. Они зафиксировали Прародителя просто, но жестко — каждый из них схватил его за руку массивным силовым кулаком. Достаточно было едва потянуть, чтобы разорвать тело апотекария на части.       Абаддон повернулся к своему заместителю.       — Закончи это, Хайон.       Старик Фабий закрыл глаза. Чего бы это ему ни стоило, но у него хватило достоинства не протестовать.       В ту же самую секунду пара десятков болтеров открыла огонь, заливая валом свмнца то, что не было видно мне из-за угла обзора камеры. Единственное, что я слышал — грохот выстрелов, чьи-то вопли и звон стекла. Стреляли бравые черные на расплав стволов — очень долго, но и это вскоре прекратилось.       Молчание, снова нарушил старый безумец:       — Ты все так же устраняешь любые препятствия со своего пути, бездумно применяя насилие. Ничего не изменилось, не так ли, Эзекиль?       — Все изменилось, безумец, — Эзекиль улыбнулся нашему пленнику, поглаживая щеку Фабия одним из когтей-кос.       — Все изменилось.       Из того же смежного помещения, откуда появился Фабий, раздались новые шаги. Слышал их даже я. И я догадался — это явно был Лысый из колбищи.       Взгляд слезящихся глаз старого психа сфокусировался на оружии.       — Я вижу, ты носишь Коготь. Ему понравится ирония.       Эзекиль явно нахмурился, это было видно даже на не очень хорошего качества экране.       — Ему?       — Ему, — подтвердил Фабий с улыбкой.       И вот тут и началась форменная резня и чёрные парни начали гибнуть.       Булава, которой владел Лысый называлась Сокрушителем Миров. Я откуда-то знал её название. Броня чёрного цвета, сколь великолепная, столь и совершенная. Сокрушитель Миров разнес первую цепь бойцов в чёрном, отшвырнув троих из них на выщербленные снарядами стены. Они не просто падали лишенными костей грудами — их суставы разъединялись, доспехи разваливались на части и лязгали о стены. Я явно был на стороне лысого. Он врезался в неплотные ряды, сея смерть при помощи Сокрушителя Миров. Он то появлялся в кадре, то исчезал. В один момент он появился уже подраненный и в выщербленном доспехе и с повисшей на нём какой-то твари, которой он мгновенно развалил череп булавой. Какое-то время за краем экрана творился форменный ад. Вспышки, крики, вопли ненависти, что затем захлёбывались кровью. А затем Эзекиль решил вступить в бой и… всё закончилось.       — Хватит.       За спиной у Лысого стоял Эзекиль. Он не выкрикивал это слово. Он вообще едва повысил голос. Все, что потребовалось предводителю черного воинства — звучавший в его интонации абсолютный авторитет.       Лысый повернулся, размываясь в движении, и Сокрушитель Миров описал дугу быстрее, чем это возможно для оружия с такими размерами и массой. Абаддон не просто парировал удар булавы, он поймал ее. Удержал. Стиснул громадным Когтем.       Отец с сыном, а не узреть их внешнее сходство сложно, стояли друг напротив друга, каждый из них ожесточенно дышал в ощерившееся лицо другого. Громила впервые заговорил.       — Это. Мой. Коготь.       Эзекиль сжал кулак. Сокрушитель Миров переломился точно так же, как Саэрн, разбившись о более могучее оружие. Из-под кос на пальцах Эзекиль посыпались обломки металла.       — Эзекиль, — облегченно выдохнул он, словно его посетило откровение — Это ты.       Время застыло. После всего произошедшего я подумал — вопреки всякому здравому смыслу и логике, — что они обнимутся как сородичи.       — Сын мой, — произнес громила, словно увидел того, кого так долго ждал и надеялся.       Все пять когтей Абаддона так глубоко вонзились в грудь Хоруса, что вырвались из спины. Штурмовой болтер на тыльной стороне Когтя трижды дернулся, всадив в открытую грудь и шею моего «старшего братика» ровно шесть болтов. Они разорвали его изнутри, добавив внутренности к крови, дождем лившейся на тех из тех кто остался лежать на рокрите.       Так они и стояли — в глазах одного пылало золото, а в глазах другого угасала жизнь. Колени гиганта подогнулись, но Эзекиль не дал ему упасть. Губы умирающего шевелились, но не донеслось ни звука. Если его последние слова и прозвучали вслух, их услышал только Эзекиль. И как бы я не хотел, но мне не удалось расслышать.       Медленно и плавно отведя Коготь назад, он вытащил лезвия из тела отца, и за миг до того, как он рухнул — за миг до того, как в глазах примарха окончательно погас свет, — Абаддон тихо прошептал четыре слова, которые я смог расслышать:        — Я не твой сын.       В этот момент старик-безумец-учёный, он же дедушка Фабий вбежал в лабораторию, на ходу отдавая распоряжения сервитору, что всё это время держал меня на руках, приблизив меня ближе к изображению на мониторе.       — Понравилось представление, мальчик мой? Впрочем неважно, нам пора уходить, пока варвары Эзекиля не обнаружили моё бегство и тем более не добрались до тебя. Моё Творение.