I'd Be Yours, If You'd Be Mine

      Один и тот же кошмар каждую ночь. Все начинается с человеческого трупа, который давно умер, и рева солдат-победителей. Кошмар начинается с двух врагов, которые когда-то были друзьями, а сейчас в конфликте друг с другом. Все начинается со знакомого подростка, еще не совсем взрослого, который не в силах вынести того, что больше не увидит свою семью. Он злится. Он неумолим. Его жажда мести настолько сильна, что заставляет тело дрожать от предвкушения. Он нападает не задумываясь, и вот тут-то все начинает гореть. В этом кошмаре он видит, то что не мог заметить раньше, быстрое, ужасное осознание мелькает на ее лице; он видит, как она торопливо прыгает вперед, бросаясь на пути вечно занятого блондина. Учиха видит боль и предательство в ее широко раскрытых глазах—видит агонию, которая приходит с такой безоговорочной любовью к такому человеку, как он. Саске понимает, что никогда не причинял Сакуре такой боли. (это образно и буквально убивает ее, умереть от рук того, кого она любит—того, кого она всегда любила) Тогда Учиха чувствует поток эмоций. В уме и в сердце происходит так много всего, что он просто не может сделать и шага, его тело застыло, глаза широко раскрыты, а в голове хаос. Он не знает, что делать. А потом она произносит его имя, Саске почти задыхается. Он чувствует ее сердце в своих руках, оно слабо бьется, мускулистый орган разорван безвозвратно. Он не может поверить в то, что сделал—шиноби не хочет верить, что это реальность, но это так, доказательство лежит прямо в его руке, а теплая кровь Сакуры неуклонно течет между его пальцами. Саске снова смотрит в эти глаза, смотрит на то, как угасает в них жизнь, чувствует, как его охватывает самая чистая, самая непостижимая ненависть к самому себе. На этом моменте Саске обычно просыпается с криком отчаяния и неумолимой дрожью мокрого от пота тела. Скорбя о потере, которую он однажды пообещал себе никогда больше не вспоминать. А когда он встает, начинается новый кошмар.

***

      Было бы благословением, если бы мучения продолжались только ночью, если бы кошмары отступали в то время, когда бодрствует, и позволили ему хоть немного успокоиться. Но Саске Учиха никогда не был любимчиком судьбы, его жизнь навсегда проклята в нисходящей спирали боли и страданий. Почему, призрак ее убитого тела следует за ним во время сна, появляется перед ним среди белого дня, когда он один и пытается забыться, выглядя таким же окровавленным, избитым и безжизненным, как Сакура тогда.       Сакура никогда ничего не говорит—просто стоит и смотрит на него своими пустыми, мертвыми зелеными глазами, бледное лицо покрыто засохшей коркой крови и обрамлено тускло-розовыми волосами, которые когда-то казались такими живыми. Этого зрелища достаточно, чтобы брюнета затрясло, он никогда не позволяет своему взгляду блуждать мимо ее шеи, потому что уже однажды Саске совершил эту ошибку, и ему потребовались недели, чтобы остановить рвоту и избавиться от образа этой дыры в ее груди, сочащейся красным и показывающей ее разорванную плоть—продукт его техники. Поэтому он смотрит на ее лицо и трясется, сжимая кулаки и впиваясь ногтями в ладони, чтобы попытаться разрушить ужасные иллюзии своего разума, глаза Саске плотно закрываются, когда он, наконец, разрывает кожу и чувствует терпимую боль, которая разрушает ее фантазии и приносит самое желанное облегчение. Он не тратит ни минуты, чтобы начать тренироваться снова, боясь, что Харуно вернется, как только боль пройдет, увеличивая темп и увеличивая свои комбинации, толкая мышцы все сильнее и сильнее, пока он не будет уверен, что прыгнет выше своего предела и оставит себя неспособным даже думать о чем-либо вообще, когда долезет домой и завалится в свою постель. Саске хочет все забыть. Но это не всегда помогает. Иногда, возвращаясь домой, Саске снова видит подругу: Сакура стоит на улице среди толпы, заставляя его напрягаться и останавливаться, черные глаза широко раскрыты, сердцебиение ускоряется, дыхание на мгновение перехватывает, прежде чем кто-то наконец проходит сквозь ее призрак и заставляет ее исчезнуть. В других случаях Саске не замечает ее, пока не переступит порог своего крошечного самодельного дома, краем глаза замечая ее окровавленную фигуру и отказываясь смотреть в ее сторону и мучить себя, даже когда Харуно шепчет его имя самым надломленным, предательским тоном. В некоторые редкие дни, когда мир становится особенно жестоким, ее смех шепчет на ветру, проскальзывает сквозь трещины его стен и трепещет на его коже, заставляя мужчину вздрагивать от своего уже измученного ужасом сна, ее имя срывается с губ, когда брат оглядывается вокруг безумными, настороженными черными глазами, словно он ожидал найти ее где-то в комнате, словно Сакура живая. Но он никогда этого не сделает. (и разочарование сокрушительно действует, ему трудно снова уснуть, когда разум нашептывает самые мрачные мысли о муках и жестоко смеется над ним, иногда ему трудно дышать) Это жестокий, бесконечный цикл. Каждый день Саске просыпается, не обращая внимания на резь в глазах, боль в конечностях, усталость; не обращая внимания на тошноту, скручивающую желудок, и кошмары прошлой ночи, наполненные его окровавленными руками и безжизненными зелеными глазами. Каждый день он вылезает из постели и шаркающей походкой идет в ванную, одной рукой открывает воду в душе, в то время как другой стягивает с себя одежду, влажную от вызванного ужасом пота. Он встает под душ, напрягая челюсти и сжимая кулаки, когда кипящая вода покрывает кожу, смывая свидетельства плохого настроения и отвлекая его мысли от кошмаров, заставляя забыться хотя бы на мгновение. Учиха приветствует изнуряющие хлысты и плети обжигающей воды, позволяя им наказать его за слабость и неспособность бороться с кошмарами. А когда он вылезает из душа и заканчивает натягивать новую одежду, то даже не утруждает себя сушкой волос или попыткой позавтракать. Вместо этого Саске хватает свое тренировочное снаряжение, несколько бутылок воды и два спелых помидора, запихивает все в сумку, прежде чем выйти за дверь и направиться к заброшенной территории, где он проведет остаток дня, потея, ударяя, пиная и истекая кровью, пока тело не начнет пульсировать от боли и кричать об отдыхе.        (Потому что Саске помнит, что происходит, когда он не избивает себя до изнеможения. Он помнит ужасные кошмары, которые заставляли его кричать, бить и царапать собственную кожу; помнит психические срывы, которые парализовали его в постели на несколько дней, заставляя голодать и испытать чувство безумия; он все это хорошо помнит.) И Саске Учиха уже живет так девять лет.

***

      Худшие времена, полагает он, наступают в начале каждой новой весны, когда тихо цветут вишневые деревья, когда трава становится зеленее, окружая его сладчайшей атмосферой розового и зеленого и всего, что напоминает ему о девушке, которую он всегда пытается забыть. Сакура наиболее яркая в эти времена: крики громче, кровь гуще, глаза яснее. Она выглядит более реальной. Саске тогда еще больше сломлен. (-ты погубил меня, — он слышит ее шепот все время, голос хриплый и слабый, как будто Учиха слышал его в последний раз перед ее смертью) Трудно дойти до точки невозврата, потому что сокомандница там, везде, куда бы Учиха не повернулся—в деревьях, в траве, на ветру, в воде—задерживается вокруг него, шепчет безмолвные слова предательства, кричит в агонии, рыдает душераздирающе, проникает глубоко в душу и леденит его кости, делая его колени слишком слабыми. Но на этом все не заканчивается. Слишком часто в ужасном аду весны брюнет просыпается ночью от звука ее голоса, зовущего его по имени, и вздрагивает от ужаса, обнаружив Сакуру в своей постели, заливающей его простыни воображаемой кровью, задыхающийся от собственной жизненной силы, когда она шипит: — Это ты сделал со мной, Саске-кун, это ты сделал с невинной девушкой, которая только и делала, что любила тебя! Трудно дышать в такие моменты, когда сердце сжимается в груди так болезненно, что Учиха почти сворачивается калачиком, но заставляет себя отвернуться от нее, заставляет себя закрыть глаза и убедиться, что кровь не настоящая. (даже если он может понюхать ее, попробовать на вкус, нет, это все иллюзия) — и что ее здесь нет. Саске безжалостно бормочет слова прощания в надежде, что Харуно оставит его в покое, стискивая зубы и яростно впиваясь ногтями в ладони, пытаясь прогнать галлюцинации, в то время как ее шепот и крики эхом отдаются в голове так громко, что он изо всех сил старается не потерять остатки здравого смысла. В конце концов, кровоточащие ладони и ноющие зубы возвращают его к реальности. (Но они не помогают тем ужасным, мучительным кошмарам, которые преследуют его по весне, от которых в горле поднимается желчь и с губ срываются крики отчаяния. Ужасы, что ломают его еще больше.) Но на десятый год со смерти Сакуры происходит перемена. Как и в любую другую ночь, Саске тащится в постель, бросает оружие на землю и сбрасывает окровавленную, грязную одежду, что-то вроде вздоха вырывается из горла, когда он падает на кровать и чувствует полную пульсацию своего измученного тела. Он думает, что, возможно, перестарался на этот раз, каждый мускул в теле кричал и горел, как адский огонь, конечности были такими жалкими и слабыми, что он думал, что его кости могли бы расплавиться сейчас. Но это хорошо, рассуждает Учиха, закрывая глаза. Таким образом, тьма скоро возьмет верх. Не будет никаких мучений от призрачного, кровавого призрака. Только ночные кошмары. — Саске-кун… Он чувствует, как сердце останавливается. — Нет, — шипит он, чувствуя, как ужас перед предстоящими мгновениями подступает к горлу. (слишком хорошо, чтобы быть правдой, слишком хорошо, чтобы быть правдой, потому что он никогда в своей гребаной жизни не сможет получить чертов перерыв) -Саске-кун.       Его сердце колотится в груди, шиноби сжимает кулаки, дергая головой вниз в знак отказа. — Уходи, — процедил Саске сквозь зубы, крепче зажмурившись. Он не хочет иметь дело с этим сегодня вечером. Он слишком устал, слишком измучен. Учиха не чувствует, что у него есть энергия, чтобы выкарабкаться; не чувствует, что может держаться за реальность, когда голову уже кажется поглотил темный, адский туман. И вот тут-то все меняется по сравнению с рутиной, к которой он так печально привык: с признанием мертвой девушки, произнесенным шепотом, которого он не слышал очень давно еще до того, как положил руку ей на грудь и (случайно) убил ее. — Я люблю тебя. Саске резко открывает глаза, кровь в его жилах превращается в лед, как только он видит мягкую, призрачную фигуру Сакуры. Она улыбается так, как всегда улыбалась в те годы, когда он все еще был членом команды №7 —нежно, любяще, счастливо. Это зрелище заставляет его задохнуться от сожаления, но только когда она протягивает руку, чтобы коснуться его, Учиха бросается к ней, обнимает ее за талию и прячет лицо у Сакуры на груди, пытаясь скрыть слезы. Он хрипло выговаривает ее имя, выдыхая дрожащие, едва контролируемые вздохи, которые говорят в основном о его близком, неизбежном срыве. -Саске-кун, все хорошо, — шепчет Сакура, затем проводит пальцами по его грубым, нечесаным локонам, прежде чем прижаться губами к его макушке. — Я люблю тебя.        (то ли из—за усталости, либо или из-за того, насколько реальной и живой Сакура чувствует себя в его объятиях) Учиха Саске позволяет себе сломаться. -Возвращайся, Саске-кун, — тихо говорит куноичи, гладя его по волосам и позволяя ему прижаться к ней всем своим существом, отчаянно рыдая на ее груди, как будто он никогда в жизни раньше не плакал. Даже мертвая Сакура чувствует, как ее сердце разрывается от его боли, вид такого одинокого, сломленного и избитого никем, кроме него самого, Саске заставляет ее желать больше всего на свете, чтобы Учиха больше не был одинок. — Иди домой. Какаши-сенсей и Наруто ждут тебя