Вдвое или надвое

      Слёзы душили невыносимо. Чья-то невидимая рука сжимала горло, не давая вдохнуть. В затылке пульсировала тупая боль, которая волнами опоясывала голову и тёмными пятнами плясала перед глазами. Я так и осталась сидеть на газоне возле ворот. Подтянула к себе колени, уткнулась в них лицом и плакала. Казалось, болит всё — тело и душа.       Телефон разрывало от звонков, и мне хотелось шарахнуть его об асфальт, чтобы он замолчал и перестала болеть голова.       «Исин» — высвечивал экран.       «Исин».       «Исин».       Я сдалась и нажала на зелёный.       — Мне… мне ничего от тебя не надо. Я не хочу этого, я никогда не мечтала об этом, — горло рвало от подступающих рыданий.       — Ты где? Что случилось?!       — Не звони, я прошу тебя, не звони никогда! — голос сорвался. — Не пиши! Не приходи! Я прошу тебя, пожалуйста! Пожалуйста! Оставь меня… Я никогда не буду тебя искать…       — Назови адрес, — требует, — скажи мне адрес!       — Мы чужие… мы чужие, — бормотала что-то бессвязно, прижимая телефон к мокрой щеке. — Так бывает, нам не повезло… мне не повезло… кто-то же должен страдать, пусть буду я…       — Пожалуйста, Лин, скажи мне, где ты, — он пытается успокоить, но мне только хуже. — Скажи только адрес, — и эта забота убивает.       — Перестань! Перестань так делать! — колотит от истерики.       Меня, тихую и спокойную, накрыло так сильно, что хотелось ударить, причинить боль — другому и себе, ещё сильнее.       — Перестань притворяться, что тебе не всё равно! Ты любишь свою жену! Продолжай! Сосредоточься на ней! Не будь лживым! Дай мне запомнить тебя хорошим! Нельзя на две стороны, так нельзя! Я так не могу! Это уничтожает меня… — злость, как волна, откатила, и стало пусто внутри.       Молчит. Дышит в трубку и молчит.       — Я тоже хочу быть кому-то нужной… Но меня даже истинный не выбрал… Хотя, о чём это я? Я ведь даже родному отцу не нужна, — во мне сотни вопросов, на которые я, наверно, никогда не найду ответы. — Каково это, когда кто-то тебя любит? Не хочет тебя, как животное, а любит, потому что ты особенный? Как это, Исин? Я не знаю, мне не довелось это узнать… Я не особенная, да? Таких миллионы… Держать кого-то за руку… — в свете фонаря засыхающая кровь на ладони казалась грязью, — глупости, скажешь ты, а я ни разу не брала парня за руку, просто за руку среди бела дня. Я никогда не стояла у подъезда с парой и не ждала прикосновения к щеке. Что чувствуешь, когда прикасаешься к любимым губам, Исин? Так ли это, как описывают в женских романах? Каково это, прикасаться обнажённой кожей к другому телу? Существуют ли бабочки в животе, Исин? Я не узнаю никогда, да?       — Лин… — глухо.       — Знаешь, я жалею. Жалею, что согласилась прийти на ту вечеринку и познакомилась с тобой. Моя жизнь была счастливой, да, сейчас я понимаю, сидя чёрт знает где, — подняла заплаканное лицо и оглядела пустынную улицу, — что была счастлива. Всё было понятно: у меня были книги, музыка, айдолы, наступающая на пятки взрослая рабочая жизнь. Этот клубок из неясных отношений и чувств мне не нужен, я этого не хочу…       Затылок тяжелел. Мне хотелось лечь прямо на траву и заснуть, чтобы проснуться непременно в своей постели, увидеть маму и горячий чай.       Вдоль улицы медленно ехал автомобиль. Я следила за ним и молчала, Исин молчал в ответ. Внезапно машина ускорилась и через пару секунд притормозила возле меня. Выскочивший из неё Бэкхён мог бы меня удивить, но я слишком устала. Он подбежал ко мне, бухнулся на колени и взволнованно залепетал:       — Лин, как ты? Что болит? Что случилось? Почему ты здесь?       — Всё хорошо, — потянулась к нему и хотела погладить его по щеке, но он перехватил мою руку и увидел кровь.       — Чондэ! — сдавленно пискнул он своему сопровождающему. — Кровь…       — Дыши! — Чондэ взял его лицо в ладони и повторил: — Дыши. Сейчас разберёмся, — обернулся ко мне, и я показала ему, что говорю по телефону.       — За мной приехали, — вздохнула в трубку. — Ты позвонил впервые, прости, что разговор получился таким длинным и глупым, считай, это слабая женская психика капризничает перед сном. Давай не будем больше друг друга беспокоить. Если это будет сложно, я уеду. Мне кажется, в конце я должна поблагодарить тебя за то, что ты был, но… Тебя никогда не было у меня, поэтому и благодарить не за что. Будь счастлив, Исин, без меня ты точно снова будешь счастлив, — я нажала на красную и подняла голову на застывших рядом ребят. — А теперь отвезите меня домой, голова раскалывается.       Едва мы отъехали, зазвонил телефон Бэкхёна.       — Да, нашёл, — грубо фыркнул Бён. — Не в порядке, чёртов мудак, не в порядке! И я надеюсь, что тебе сейчас ещё хуже, чем ей! Не знаю, как ты довёл её, но без тебя точно не обошлось. Ты просто тихая сволочь, Чжан Исин! — шипел он в трубку, стараясь не беспокоить меня, откинувшуюся на заднем сидении. — Я с тобой ещё поговорю! А сейчас неспокойной ночи! Лежи и мучайся, мудила! — Бэкхён сбросил звонок и обернулся к водителю Чондэ. — Хоть мы ещё официально не встречаемся, я тебя заранее предупреждаю: если ты мне изменишь или бросишь меня, я тебя убью. Я понятно объяснил?       — Предельно понятно, — серьёзно кивнул Чондэ.       Сквозь подступающий сон я слышала тихий шёпот мамы и Бэкхёна. Они волновались, переживали, а я устала, мне было всё равно. «Забейте! — хотелось сказать. — Не уделяйте моей отсутствующей личной жизни столько внимания, она того не стоит». Но сон был сильнее, боль пульсировала в затылке, и только во сне можно было скрыться от неё.

***

      Утренняя разбитость усугублялась головной болью. Возможно сотрясение, вздыхала мама, протягивая аспирин и стакан воды. Я кое-как собрала волосы в низкий хвост, скрывая результат операции Бэкхёна, после которой я лишилась участка волос и обзавелась пластырем на затылке.       — Лин, там… — мама растерянно замерла на пороге моей комнаты, — пришёл молодой человек…       То-то от привкуса апельсина во рту столько слюны.       — Ты его уже впустила?       — Нет, жду твоего решения.       Можно было свалить всё на маму и сказать: «Выстави его вон и передай, чтобы я его больше не видела!», но мои проблемы — это мои проблемы, и я без единой отрепетированной мысли вышла к истинному.       Исин выглядел так, словно это его ночью хорошенько пережевали и выплюнули: всклокоченный, бледный, с мешками под глазами, потерянный, что даже жаль чуть-чуть. Смотрел на меня так испуганно, как будто в моих руках вся его жизнь, а я тут балуюсь и играюсь ею в футбол.       — Мне казалось, я просила…       Но он прервал меня прикосновением к щеке:       — Болит? Может, в больницу?       Меня мгновенно покинуло с трудом собранное по закоулкам тела самообладание. Хотелось прижаться к нему и ластиться, как котёнок, выклянчивая прикосновения и нежности.       — Ты не можешь вот так приходить… Просто приходить и делать так… — отступила, теряя контакт с его ладонью.       — Я знаю, — он опустил голову и зарылся пальцами в растрёпанные волосы, — знаю я! А ещё я знаю, что мне видеть тебя надо, как дышать, — поднял на меня блестящие глаза. — И боль твоя сильнее моей собственной! Как ты… где ты… Кто сделал тебе больно?       Сказать про жену? Поверит ли? Можно ли так поступать?..       — Сама виновата, оступилась, глупость сделала, — и ведь не соврала.       — Не ходи на работу, отдыхай, вдруг сотрясение.       — Всё нормально. Мне пора на работу.       — Да, я всё… я только увидеть хотел, — он попятился и чуть не упал с лестницы, оступившись. Благо, я успела схватить его за кофту и притянуть к себе.       Секундное случайное объятие — а в моей голове коллапс и истома в теле.       — Уходи! — выпуталась из рук. — Пожалуйста, не хочу этого, не хочу! Видеть тебя не хочу! И слышать тебя не хочу!       — Врёшь… — шепнул Исин, глядя мне в глаза так же жадно, как я в его.       — Вру, — тихо, — вру… — и слёзы наворачиваются на глаза, — но пусть об этом никто не узнает, прошу тебя.

***

      Несколько дней я ускользала. Ускользала от разговоров с мамой, от настойчивого Бэкхёна и взволнованной Тэён, игнорировала сообщения и звонки, удалила из телефона беспокойные приложения и перешла на беззвучный режим. Близкие жалели меня, и эта жалость была липкой и тошнотворной. Всё ведь нормально! Я жива и здорова! К чему эти печальные взгляды и неприятные поддерживающие похлопывания по спине? От этого мне должно стать легче? Какие глупости.       Сказать по правде, я выясняла, смогу ли перевестись в другой город и сколько стоит снять жильё. Ускользать от близких, проживая с ними в одной квартире и на одной улице проблематично, мне нестерпимо хотелось убежать подальше, чтобы больше никто проникновенно не заглядывал в глаза и не ждал, что я раскрою душу.       Душу надо запахнуть на сотни одёжек с самыми надёжными застёжками, а лучше с сейфовыми кодовыми замками, и чтоб пароли от замков непременно зашифрованы мёртвыми языками из другой галактики.       Ела плохо — не лезло, всё время клонило в сон. Лучше всего отвлекала работа, я даже дополнительно задерживалась и брала что-то домой. Премию обещали, но не в ней дело. Работа была прекрасным поводом не отвечать на звонки и избегать встревоженную маму по вечерам. Единственным, с кем я более-менее развёрнуто общалась, неожиданно стал Чунмён. Хань подарил ему живую черепаху, и я виртуально включилась в устройство её жизни и воспитание. Он то и дело присылал мне фотографии животного и комментировал каждое его движение. Это здорово отвлекало и разгружало мозг. Пока мальчишка не позвал меня в гости, чтобы показать черепаху Молнию. Тут понадобились все навыки дипломатии, чтобы аккуратно отказаться. Он обиделся. На целых полчаса.

***

      Во время обеденного перерыва по пути в комнату отдыха в офисе я упала в обморок. Внезапно заложило уши, перед глазами всё поплыло… И вот я уже лежу на диванчике, а заботливая бухгалтерша обмахивает меня квартальным отчётом.       — Ты чего? — склонился надо мной пожилой экономист, который, видимо, и доволок меня до дивана. — Не завтракала? Давление упало?       Под носом появились кружка кофе и вафля.       — Надо перекусить, — посетовала бухгалтерша. — Молодая, а уже сил нет. Надо плотно завтракать, брать с собой яблоко, на обед ходить, — и они с экономистом пустились в рассуждения о том, как важно сохранять здоровье смолоду.       После перекуса немного полегчало, но в голове по-прежнему стоял гул. Остаток дня прошёл как в тумане, КПД ноль, а усталость такая, словно вагоны разгружала.       На пороге дома встретил Минсок.       — Вы к нам уже переехали? — грубо бросила вместо приветствия, проходя в квартиру.       Мужчина опешил, но быстро взял себя в руки.       — Твоя мама волнуется. Если ты уделишь ей немного времени, она поддержит тебя и сама успокоится, — тихо попросил он, следя за тем, чтобы мама не услышала из соседней комнаты.       — Я вас прошу, хотя бы вы не вмешивайтесь, — подхватила сумку и скрылась в своей комнате.       Срабатывал знаменитый Закон подлости. Стоит тебе проникнуться зелёным цветом, как глаз начинает видеть вокруг только зелёное: машина, чья-то шапка, пальто, сумка, обувь, вывеска, подушки… Так и у меня: все имена вокруг непременно на «И», цвет оранжевый, запах апельсина, изображения этого фрукта буквально на каждом шагу, фортепиано и гитары, чёлки, ямочки, фиолетовые кофты… Мир решил планомерно свести меня с ума, подбрасывая то и дело напоминания об истинном. Мол, смотри, парочка идёт, а ты одна; видишь, малыш пьёт апельсиновый сок, а ты нет; вышел новый фильм о любви, но тебе это ни к чему, с тобой уже всё ясно. Я злилась, нервничала, раздражалась, уставала ещё сильнее, часто была в предобморочном состоянии, хотя начала плотно завтракать, чтобы избежать повторения инцидента на работе.

***

      Через две недели гонки в среду я не смогла подняться с постели. Взлетела температура, тело не слушалось элементарных сигналов, для похода в туалет пришлось прибегнуть к помощи мамы. Она настаивала на скорой, я слабо убеждала, что всё в порядке, но при этом еле шевелила языком. Мама отпросилась на работе, чтобы присматривать за мной. Сон наваливался неожиданно, выхватывая меня у реальности на полчаса, и был тревожным, горячим. С запахом апельсина.       — Лин, — прикосновение к плечу, — Лин, к тебе пришли, — мама присела на кровать и потрогала мой лоб.       — Скажи Бэкхёну и Тэён, что я им перезвоню, — просипела я и попросила воды.       — Это не они, — она поднялась и скрылась за дверью. — Проходите, — услышала я, — если бы это не было срочно…       Мама распахнула дверь пошире, пропуская внутрь… Мэй.       Я сдавленно простонала и еле подавила желание накрыться одеялом с головой.       «Где же вся твоя бравада, Мэй? Почему ты так растеряна и бледна? Или увидев меня в кровати в таком состоянии, больше не горишь желанием придушить меня на месте?»       — Я сделала всё, как ты просила, — медленно села, подпирая спину подушками. — Мы больше не общаемся, ты можешь не волноваться. Об отъезде я думаю, но это не так просто, как кажется.       Мэй вдохнула, чтобы ответить, но не смогла. Её губы задрожали, и она прикрыла глаза, сдерживая слёзы. Пояс от плаща, который она взволнованно теребила, превратился в мятую тряпку.       — Исин в больнице, — не открывая глаз, шепнула Мэй. — Ему плохо… без тебя. Съезди к нему, — в распахнутых глазах — слёзы, которые тут же побежали по щекам. — Прошу, сходи к нему, пожалуйста, — она задрожала.       — Ты… знаешь?       — Бэкхён…       В комнате повисло молчание, и только всхлипывания Мэй нарушали тишину.       «Так это не моя боль, это его…», — дошло до меня наконец.       Видимо, восприняв моё молчание как отказ, девушка медленно опустилась на колени перед моей кроватью и склонила светловолосую, как у меня, голову.       — Пожалуйста, сходи к нему…       — Мэй, — потянулась, чтобы помочь ей встать, и мама помогла мне поднять её.       — Он почти не ел, — вскинулось на меня заплаканное лицо, — не спал, он только работал… Он терял сознание, и сейчас снова в больнице. Я так боюсь, — она спрятала лицо в ладонях, — так боюсь за него, что согласна на всё, на всё, лишь бы он очнулся. Я даже отдам его тебе!