Вдвое или надвое

      У меня было полтора дня, чтобы всё решить, затем вернуться в город Наын к среде и определиться, остаюсь или возвращаюсь.       Кстати, о Наын. Она вернулась только на следующий день почти к обеду, напевала себе под нос, не отвечала на мои вопросы, загадочно улыбалась и пританцовывала.       — Вы с ним встретились, — заключила я.       — На улице такая хорошая погода… — женщина прильнула к окну. — Прямо жить хочется!       — Завтра я собираюсь уезжать.       — Завтра? — испуганно шарахнулась Наын. — Я не хочу завтра! Я вообще не собираюсь уезжать.       — А как же розы и мопсы?       Женщины обречённо застонала и упала на диван.       — У меня только что жизнь началась, а ты, жестокая девчонка, обрываешь мой полёт. Нельзя быть такой прагматичной!       — Кто-то же должен думать головой.       — Если всё время думать головой, можно не успеть пожить душой и телом, — глубокомысленно заявила Наын. — Неужели рядом с Исином тебе не хочется послать эту реальность к чертям и окунуться в пучину любви?! — я даже хрюкнула, пытаясь подавить подступающий смех, настолько пафосно это прозвучало. — Неужели нет?!       — Между нами с Исином пять лет разницы и его брак, так что до пучины ещё добраться надо.       — Между мной и Чанмином — целая вечность, но нам было достаточно одной встречи, чтобы не медлить более ни секунды! — она ахнула и откинулась на диванные подушки, представляя в своём сознании явно что-то высокорейтинговое, судя по её порозовевшим щекам.       — Он предложил вам встречаться? — осторожно поинтересовалась.       — Нет, — Наын распахнула глаза и резко села. — Он предложил мне выйти за него замуж.       Я вовремя нащупала кресло сзади, а то села бы прямо на пол.       — Как, замуж? Вы же только познакомились?       — Мы истинные. Зачем ждать? Я знаю его, потому что он — это я. Ни к чему трата времени и условности. Всё и так ясно — мы будем вместе, мы созданы друг для друга, — она говорила так уверенно, что мои сомнения насчёт нас с Исином только крепче стали. — Я ждала его так долго, что не хочу терять ни минуты.       — Это… это природное, нельзя так полагаться на физиологию, — пробормотала я, пытаясь защитить собственную неуверенность, но Наын меня резко оборвала.       — Какая физиология, девочка моя? Ты знаешь сказку про сверхчеловека? Он — моё продолжение, его тело — моё тело, его душа — моя душа в прямом смысле. Без него я неполноценна! — разгорячилась женщина. — Без него мир не такой яркий, вкусы не такие насыщенные, счастье неполное и однобокое! Почему я вообще тебе это объясняю? Ты же и сама это понимаешь? — она смерила меня внимательным взглядом. — Понимаешь же, да?       — Ну, немного…       — Не забивай свою голову другими людьми: историей своей мамы, жены Исина, соседей и голодающих детей в Африке. Есть ты и он. Всё. Ты имеешь право даже побить его, у нас на этот счёт свои поправки в законе. Не говоря уже о том, что обнимать, целовать, говорить с ним, делить еду, кров и постель. Я шла к Чанмину и боялась, что грядёт долгий период узнавания и привыкания, но стоило мне его увидеть, как я тут же захотела обозначить свои владения, отгородить его от всех и стать центром его вселенной. И он это понял с одного взгляда. Так и Исин всё понимает. Он чувствует твои сомнения, они обижают его, унижают, как мужчину и человека, но он всё равно тебя принимает и согласен ждать. Ты обрекаешь вас обоих на пустое время, которое можно заполнить друг другом.       — Время, заполненное друг другом, — это как? — я плохо понимала суть отношений, боялась быть проглоченной другим человеком, и меня это злило. — Это смотреть друг другу в рот? Это разговаривать, не замолкая? Или вы намекаете на занятия любовью без перерыва на обед?       Наын на секунду растерялась от моего напора, но быстро взяла себя в руки.       — С тобой мама на эту тему не разговаривала?       — Нет, я не думала, что это вообще когда-либо меня коснётся.       — А с отцом?       — С Ханем? Конечно, нет.       — Почему «конечно»? Ему понятнее всего.       — Предлагаете мне прийти и сказать: «Ты бросил меня пятнадцать лет назад. Не мог бы ты рассказать мне, каково это — жить с истинным да и вообще жить так долго с другим человеком»?       — Приблизительно так, — не сдавалась Наын. — Но раз уж никто тебя не просветил, то пусть это буду я, — она угрожающе сложила руки на груди.       — Женщина, которая собирается замуж за истинного, с которым вчера только познакомилась?       — Да, именно эта женщина! Так что слушай.       Я скептически насупилась и откинулась на спинку кресла.       — Ты, дорогая моя, будешь и в рот ему смотреть, — серьёзно начала Наын, — и разговаривать, не замолкая, и любовью с ним заниматься сутками, и найдёшь в этом настоящее счастье. А он взамен не нарушит мгновения твоего уединения, не унизит твои увлечения и примчится по первому зову, бросив даже родную мать. Всё, что от тебя требуется, — это не отгораживаться от него, поощрять его заботу, хвалить почаще и научиться варить рис. Большего он от тебя не потребует. Это к обычному человеку ты бы пару лет притиралась, а с этим все углы и стороны уже идеально обтёсаны и подходят. Так что перестань смотреть на меня испуганным злобным волчонком, иди и позвони Исину, — завершила свою тираду Наын и довольная удалилась в ванную, где опять запела что-то под звуки душа, оставляя меня сидеть в кресле и думать над её словами.

***

      Школа Чунмёна чем-то напоминала мою: такое же невыразительное серое здание, забор и наглые старшеклассники. Я заприметила его не сразу, он затерялся среди шумных одноклассников, что высыпали на крыльцо нестройной толпой. На плечах Чунмён нёс огромный рюкзак, а в руках — что-то склеенное из бумаги, и при этом умудрялся поучать шагающих рядом ребят.       Он увидел меня у ворот и вместо бурной радости, которую я предвкушала, высокомерно заявил своим друзьям:       — Это моя сестра. Я говорил вам, что у меня есть сестра, а вы надо мной смеялись. Так что извиняйтесь или будете сами писать контрольную по математике.       Ребята, естественно, сами ничего делать не хотели, поэтому что-то пробурчали в качестве извинения и растворились за воротами. И тут уже Чунмён дал волю своим настоящим чувствам.       — Ты пришла за мной? Правда, пришла? — растерянно произнёс он, застыв с бумажным макетом. — Тебе папа сказал?       — Я просто мимо проходила и решила заглянуть, а тут как раз звонок прозвенел, — Чунмён обиженно насупился. — Шучу, конечно, соскучилась я чуток.       Мелкий вскинул на меня блестящие глаза.       — Ты зайдёшь к нам в гости? Ты так и не видела мою черепаху… Дома никого нет! Мама и папа придут только вечером! — заверил Чунмён.       — Тебя не учили, что нельзя впускать в дом чужих?       — А я чужих и не впускаю. Ты — не чужая, — и такая надежда в его глазах, что было бы настоящим кощунством отказать ему.       Квартира Ханя и Мёна небольшая, светлая, здесь всё пропитано сандалом и какими-то цветами. Запах мальчишки ещё неясный, в подростковом возрасте он станет чётче. Переступать порог страшно — ради этого места нас когда-то с мамой бросили. Любопытно и боязно одновременно. Но Чунмён абсолютно не чувствует моей скованности: приносит тапки и тянет в свою комнату.       — Смотри, какая у меня черепаха! — тычет в стеклянный куб, где безмятежно восседает Молния. — Она уже выросла! Сейчас я её тебе достану.       Кроме черепахи, я познакомилась со всеми игрушками в его комнате, оценила коллекцию комиксов и рисунков, пролистала весь его детский альбом. Чунмён, в свою очередь, напоил меня чаем. Про сахар он, правда, благополучно забыл, но с печеньем и так было неплохо. Мы как раз сравнивали аниме, когда в коридоре щелкнул замок и раздались шаги.       — Мёни, ты дома? — позвал женский голос, и меня бросило в пот.       Я надеялась успеть уйти до того, как вернутся его родители, а тут жена Ханя собственной персоной.       — Дома! У нас гости! — Чунмён выскочил из комнаты первым, чем дал мне пару секунд на то, чтобы собраться с мыслями. — К нам Лин пришла! — оповестил мальчишка.       — Лин? — переспросила женщина.       — Да, моя старшая сестра. Я вас сейчас познакомлю.       Мне пришлось выйти из комнаты и смущённо замереть на пороге.       — Здравствуйте, — поклонилась я и получила такой же смущённый кивок в ответ.       Она была действительно чем-то похожа на мою маму: разрезом глаз, губами, цветом волос и ростом, и в то же время другая — сильнее, твёрже.       — Здравствуй, Лин, — она взяла себя в руки быстрее меня, — Мёни хоть чаем тебя угостил? Сейчас я сварганю что-нибудь на скорую руку, — направилась на кухню. — Меня отпустили пораньше. Сына, ты кормил свою черепаху? Что получил за тест?       Меня ненавязчиво усадили за стол, поставили передо мной стакан сока. Чунмён сиял от восторга, рассказывая о нашей прошлой поездке в парк аттракционов и о том, что я тоже смотрела аниме, которое его впечатлило. Его мама задавала ненавязчивые вопросы, чаще обращалась к сыну, у меня спросила про погоду, прокомментировала систему образования Мёни, которой была недовольна.       Я думала, что ненавижу женщину, которая забрала у меня отца, но она оказалась вполне обычной, не чудовищной даже, просто женщиной. Женщиной, которая создана для моего отца. Эту встречу я представляла себе иначе: напряжение, раздражение, упрёки, а на самом деле сижу на её кухне и жду, пока она приготовит поесть. И она даже не говорит ничего в стиле мыльных опер: «Я так рада, что познакомилась с тобой. Хань так страдал без тебя. Счастлива, что вы нашли общий язык с Мёни. Пожалуйста, не будь так строга с Ханем». Совсем нет. Она сетует на то, что Чунмён решил не есть животных, и ей приходится выдумывать вегетарианские блюда, и порой он уделяет черепахе внимания больше, чем родной маме. Чунмён возмущается, что это не так, и обещает перед сном сделать ей массаж, но с условием, что из холодильника исчезнет колбаса, потому что его тошнит от мыслей, сколько животных пострадало при её производстве. Мне по-прежнему очень неловко, я не могу понять, что двигало мной, когда я согласилась на приглашение Чунмёна, но что-то во мне нашёптывает, что пора покончить с этим грузом, разобраться с ним раз и навсегда, чтобы дышать полной грудью и строить свою историю.       — Вы… любите Ханя? — вырвалось у меня.       Женщина замерла возле плиты, а затем обернулась ко мне и сказала:       — Люблю.       И в этом слове столько уверенности и непоколебимости, мне слышится даже вызов, мол, попробуй, отними, я буду бороться. Почему же я такая слабая, что не боролась за истинного?       — И я люблю, — встрял Чунмён. — И маму люблю, и папу, и Лин. Я люблю хороших людей, — подытожил он.       — А ещё ты любишь животных, — улыбнулась его мама.       — Да. Ты знаешь, Лин, что корова думает так же, как я в три годика?       — Ну, начинается, — вздохнула женщина и вернулась к плите.       Мы были на середине овощного рагу, когда пришёл Хань. Надо было видеть его лицо, когда он обнаружил меня за общим столом. Чунмён остался в восторге от отцовской реакции.       — Она пришла ко мне! Ко мне! Не к тебе, а ко мне!       Хань встретился взглядом с истинной, мысленно спрашивая, что здесь происходит, на что она вполне себе в вслух ответила: — Мы общаемся, как взрослые цивилизованные люди. Так что переодевайся, мой руки и садись.       Чунмён не хотел меня отпускать, но я и сама понимала, что надо уходить. Хань вышел на площадку, чтобы проводить меня. Он смущался, как подросток на первом свидании, то и дело отводил взгляд и не знал, что сказать в такой ситуации.       — Она… хорошая, — сделала шаг к нему навстречу.       — Да, она хорошая, — закивал Хань, — и твоя мама хорошая, Лин, я ни разу не пожалел, что встретился с ней и появилась ты. Прости, что я заставил тебя плакать. Ты имеешь полное право ненавидеть меня, но Чунмён ни в чём не виноват. Не таи на него зла, он очарован тобой.       — Я не злюсь, — во мне действительно больше не было зла, — мне жаль, что у нас не получилось создать такую семью, но… У мамы появился хороший человек, он любит её. Она старалась заменить мне и тебя, теперь её очередь быть счастливой.       — Он действительно достойный? Мне не надо пробивать его прошлое по полицейской базе? — подозрительно прищурился Хань, и мы улыбнулись друг другу. — Ты всегда можешь прийти к нам, ко мне, к Чунмёну, звони, обращайся за помощью и даже если тебе просто скучно. Я не смогу вернуть прошедшие годы, но буду стараться облегчить тебе будущие дни. Прости меня…       Впервые за много-много лет я вдыхала сандал и роняла слёзы в отцовское плечо. С каждой слезинкой груз на моих плечах таял и растворялся в прошлом. Не сегодня и не завтра, но однажды я смогу назвать Ханя папой.

***

      — Ты была дома у Ханя? — мама так и замерла с утюгом в руке.       — Да, была. Ты опусти оружие, и мы спокойно поговорим.       — Да я не злюсь, я просто в шоке, — мама опустила утюг на подставку. — И ты не ругалась, не плакала? — она подошла ко мне. — Мне надо тебя пожалеть или стоит бежать к ним приносить извинения?       — Всё в порядке, — обняла её и уткнулась лицом в её передник, которой, почему-то, пах Минсоком. — Кстати, о порядке. Присядь-ка.       Мама нахмурилась.       — Что-то не нравится мне этот переход.       — Минсок поделился со мной своими глобальными планами насчёт тебя, — мама смутилась. — Но мне надо знать, что ты с ним не играешь со скуки, он слишком хорош, чтобы так с ним поступать.       — Ты меня учить собралась, мелочь? — мама игриво ущипнула меня за щёку.       — Так что вы, женщина, можете сказать в своё оправдание? — строго сложила руки на груди.       — Ах, господин судья, — мама наигранно закатила глаза, — со мной творятся чудные вещи, боюсь, я не могу себя контролировать и ясно соображать!       — В чём причина?       — В одном мужчине. Он слишком хорош, чтобы можно было его выпускать на улицу.       — В чём выражается эта опасность?       — Всё пылает рядом с ним! Я-то точно просто горю…       И мы покатились со смеху.       — А если честно, — мама утёрла слёзы, что выступили от смеха, — то он нравится мне настолько, что я согласна даже носки его стирать, но получается наоборот. Представляешь, пока я накрывала на стол, он постирал мои вещи и пропылесосил в спальне! Да я даже тебя не всегда могла заставить это сделать. Я этот клад никому не отдам!       — Ну и отлично. А как дела в спальне?       — А что там?       — Вот и мне интересно знать.       — Эй! Ты хочешь выпытать у матери интимные подробности?! Вот и вырастила извращенку на свою голову! Ничего, скоро это я у тебя о таких подробностях спрашивать буду, — мама хитро прищурилась.       — Что?! Эй!

***

      На скамейке меня ожидала тонкая белёсая фигурка человека, которого мне меньше всего хотелось видеть.       — Вернулась? — вместо приветствия произнесла Мэй, поднимаясь мне навстречу.       — Если ты пришла, чтобы выяснять отношения, то мне это не интересно.       — Да что тут выяснять, — она вяло пожала плечами, — всё и так ясно. У меня нет таких сил, чтобы разорвать зов истинности. Даже если я Исина запру дома, он не перестанет… скучать по тебе. Это отвратительно, знаешь? Сегодня он твой, а завтра в его голове поселяется другая.       — Я знаю, что это, и мне жаль, правда, жаль, Мэй, но я тоже не хочу страдать, убегать…       — Я люблю его, — неожиданно призналась девушка. — По-своему, но люблю. А он ушёл. Тихо собрал свои вещи, оставил деньги на несколько месяцев вперёд и ушёл.       — Ты же не думаешь, что я стану уговаривать его вернуться к тебе?       — Нет. Просто… и ты люби его.       Она смотрела на меня глазами, полными слёз. Она отдавала своего мужчину другой и ничего не могла сделать, чтобы остановить это.       — Ты… — слова застряли в горле, — если ребёнок… Мэй, он не оставит его, он будет хорошим отцом.       — Нет-нет, — она смахнула слёзы, — тебя это не касается.       — Да, это не моё дело, но если вдруг ты действительно ждёшь ребёнка, не лишай Исина и малыша возможности быть друг у друга. Я между ними не встану.       Она внимательно посмотрела мне в глаза и, прежде чем уйти, произнесла:       — Я понимаю, почему именно ты.

***

      — Оказалось, не так-то просто вновь перевестись обратно, — пожаловалась Исину. — Месяц ещё не закончился, у них там что-то с кадрами…       — Может, надо было подождать? — предположил истинный.       — Ещё три недели?!       Исин заулыбался.       — Не можешь столько прожить без меня?       Я стушевалась и забыла, зачем вообще начала говорить о работе.       — Прости, я не хотел тебя смущать. Нет, я хотел и держался, но не смог, уже слишком был удачный момент.       — И это истинный, который должен меня понимать с полуслова, — обречённо вздохнула.       — Я и понимаю, но нигде не написано, что не могу над тобой шутить.       Мы прогуливались по улице, перебрасываясь странными фразочками, которые моя мама смогла бы перевести во флирт, но я тупо всё сливала, замолкала и не знала, что ответить. Пахло апельсином так сладко, что подкашивались ноги, пылали щёки, и всё время хотелось до него дотронуться. Если Исин испытывал то же самое, то у него, похоже, была железная выдержка, потому что он беззаботно болтал о чём-то, не обращая на меня никакого внимания.       Истинный совершенно случайно коснулся рукой моей руки — меня бросило в жар; чтобы перекричать уличных музыкантов, пригнулся и шепнул мне на ухо — табун диких гигантских мурашек прогарцевал по спине; улыбнулся, сверкнув ямочками, — я забыла, что хотела сказать… Короче говоря, находиться рядом с ним было сплошным мучением и наслаждением одновременно. К концу нашей прогулки я была так вымотана, словно держала на своих плечах весь небосвод.       Мы остановились в тени деревьев у моего подъезда. В окнах на нашем этаже свет не горел, мама явно предпочла компанию соседа сверху. Но мне было совершенно не до этого: Исин был рядом, и вот-вот наступят дни, когда сдерживаться будет практически невозможно. Его аромат, такой сильный и дурманящий, казалось, ещё сильнее концентрировался. Рот наполнился слюной, как у голодного перед тарелкой с едой. Я видела по расширенным зрачкам напротив, что Исин испытывает такие же чувства. Но сдерживает себя, он обещал без моего разрешение не делать и шага ближе.       Поэтому я сделала первый шаг. И второй. И третий. Пока не подошла вплотную, жадно втягивая в себя его запах.       — Я не буду тебя торопить, — хрипло произнёс истинный.       Я в ответ кивнула.       И закрыла глаза, давая молчаливое согласие на его следующий шаг.       Апельсиновое дыхание коснулось губ.       Апельсиновые губы коснулись меня.       И мир взорвался, разбрызгивая апельсиново-мохитовый сок.       А ведь это всего лишь первый поцелуй…

***

      — Я так понимаю, тебе полегчало, — Бэкхён многозначительно задвигал бровями, — за руку тебя держит, а ты даже в обморок не падаешь.       — Я последовала твоему совету, — призналась честно, — но мы не торопимся.       — Ты считаешь, что выселить маму в квартиру соседа, а к себе взять истинного — это «не торопиться»?! — воскликнул Бэкхён и заставил меня смущённо вспыхнуть.       — Исину надо было где-то жить, а мама сама решила попробовать с Минсоком бытовуху! — попыталась оправдаться. — Исин живёт в зале, не придумывай себе ничего!       Бэкхён устало закатил глаза.       — Ты могла бы это впаривать кому-нибудь другому, но не тому, кто сохнет по своему истинному. Когда Чондэ при мне впервые вышел из душа, я думал, меня скорая заберёт с сердечным приступом. А ты, оказывается, та ещё штучка, — он ухмыльнулся.       — Исин переехал ко мне позавчера, а ты говоришь так, будто я в нашу первую встречу потащила его в постель.       — Небось, жалеешь, что не потащила.       — Жалею, но… Что?! Я не жалею, о чём ты!       — Проговорилась, всё! — Бэкхён довольно захлопал в ладоши. — Чувствую, близится момент близости…       — Ну ты и пошляк! Не понимаю, почему до сих пор с тобой общаюсь!       — Потому что я — прелесть!

***

      Исин ложится спать в одиннадцать, не любит овсянку, следит за деятельностью SHINee и стучит в дверь, прежде чем заглянуть в мою комнату. Я ощущаю, как впитывается в квартиру аромат апельсина, как он просачивается во все поверхности, но главное — под мою кожу.       На вкус он сладкий с кислинкой, робкий в прикосновениях и поцелуях, но позволяет себе больше, если не встречает сопротивления. Я оказалась просто зависимой от поцелуев, кто бы мог подумать, что я, та самая я буду такой жадной. Я требую поцелуй утром, встречая его на кухне, иногда даже несколько, или один затяжной настолько, что потом мы бегаем по квартире, в попытке не опоздать на работу. Мне жизненно необходимо ощутить его дыхание перед работой, чтобы зарядиться, и после работы, чтобы снять стресс. Я хочу его целовать каждый раз, когда он попадает в поле моего зрения, но я сдерживаюсь, чтобы его не спугнуть. А вот перед сном целоваться опасно — с каждым прикосновением, полустоном мне всё меньше и меньше хочется покидать его диван…

***

      Утро субботы застало меня разбитой: тело ныло, внизу живота пульсировал клубок нервов, кожа стала чувствительная настолько, что дрожь вызывало даже прикосновение постельного белья. Ох, я знала, что это, и притихший в соседней комнате Исин тоже знал. Этот день должен был прийти, и почему мы не обсуждали, что будем делать, когда он настанет? Услужливое сознание напоминало, что в холодильнике есть апельсины, и можно пойти известным путём, но природа-сволочь нашёптывала, что за стеной есть кое-кто существеннее, чем какой-то там фрукт.       Я выглянула из комнаты и встретилась с тёмным взглядом тяжело дышащего Исина.       — Мне… душ, — проблеяла, ныряя в прохладное кафельное пространство.       Исин подошёл к дверям, я чувствовала его, слышала, как бьётся его сердце.       — Уйти? — тихо спросил он с той стороны.       — Нет, я сейчас, сейчас… Кофе! Сделай мне кофе…       Какой, к чёрту, кофе? Едва я вышла из ванной и увидела Исина, перестало существовать всё на земле, и пусть война, ядерный взрыв, эпидемия — плевать.       Вот он стоит возле окна. Секунда — и я уже впиваюсь в сладкие губы, вжимаюсь в горячее тело — и не ясно, кто к кому бросился первым. Руки, губы… Горячо и сладко, сладко и горячо… Во мне апельсиновый сок до краёв, вместо крови, но и этого мало.       Дверь в спальню, аккуратно, косяк, стол, кровать… Зачем я её заправляла? «Красивая», шепчет, «хочу», в шею, тяжело дышит, из последних сил сдерживая свои желания. И я первой стягиваю с него футболку, разрешая больше не нажимать на тормоза, и задыхаюсь от ощущения его кожи. Перед глазами фейерверки от одних только прикосновений, от рук, губ, слишком чувствительное тело отзывается даже на его дыхание. Он мой, мой…       — Твой, — шепчет в губы, — твой…       И перед ним не страшно раскрыться, обнажиться полностью, потому что если не он, то больше никто, больше никому…       Он максимально нежен, целует и шепчет что-то, а во мне всё горит, я горю, и это пламя вызывает слёзы… от удовольствия…       — Думаю, кофе, что я сварил, уже остыл…       — Думаю, для завтрака уже поздновато… Некоторое время спустя       — Завтра мы идём на спектакль Чунмёна, в этот раз он играет короля, — поделилась с ребятами своими планами на пятницу.       — У этого мелкого просто космические запросы, — удивился Бэкхён. — Кого он будет играть в следующий раз? Президента? А потом? Бога? Выше никого уже не осталось. Он не пробовал сыграть зайчика или куст?       — А ты, Тэён, не хочешь с нами на спектакль, ты же любишь театр?       Тэён с Сехуном переглянулись.       — Покажешь мне потом фото. Мы идём на ужин к моим родителям.       — О, я помню ужин с моими родителями, — простонал Бэкхён. — Они мне прямым текстом сказали, что решили усыновить Чондэ, а от меня отказываются.       — Я не виноват! — воскликнул Чондэ. — Я очень старался им понравиться.       — И перестарался, — скривился Бэкхён. — Мама теперь Чондэ звонит чаще, чем мне. Кстати, о мамах. Как дела у твоей мамы?       Я улыбнулась, вспомнив мамин округлившийся животик.       — На следующей неделе ей на узи. Минсок носится с ней, как с хрустальной.       — Ну, это естественно, — Исин придвинулся ближе и незаметно обнял меня, — это его первый ребёнок, пусть и поздний, но от этого не менее любимый. Я, кстати, недавно видел Наын с профессором, они немного опережают твою маму, судя по размеру её живота.       — О, Наын не стала откладывать это дело в долгий ящик, — мне вспомнилось, как она осталась у истинного в первую же ночь.       — Мне определённо нравится эта женщина! — Бэкхён показал «класс».       — Она мне кого-то напоминает, — хмыкнула в ответ.       — Это камень в мой огород? Чондэ, меня тут обижают!       — Они же не самоубийцы, чтобы тебя обижать, — отозвался его истинный.       — Никто меня не любит, — насупился Бэкхён.       — Да все тебя любят, — Тэён потрепала хмурого друга по волосам.       — Особенно я, — буркнул Сехун.       — Вот видите, он меня не любит!       — Неужели недостаточно, что я тебя люблю? — Чондэ перехватил его за шею и повалил на свои колени. — Меня мало? Мало? — приговаривал он, щекоча негодника.       — Хочу домой, — шепнул мне на ухо Исин. — Хочу, чтобы мы остались вдвоём.       — Думаешь, мы сможем уйти незаметно?       — А какая нам разница, заметят они или нет? — и в его глазах — апельсиновое море.       Я согласно кивнула и потянула его за руку за собой.       — Эй! Вы куда намылились? — выпрямился Бэкхён. — Нет, вы только гляньте на их хитрые физиономии! Я ещё слишком молод, чтобы стать дядей!       Нашу идею тут же подхватили Тэён и Сехун.       — Народ-то расползается! — воскликнул Бэкхён.       — Теперь ты всецело в моей власти… — низко произнёс Чондэ, прищурив свои хитрые глаза.       — А что я? — Бён развёл руками. — А я не против, — пожал плечами Бэкхён и утонул в своём море.