Цикличность

      Летом солнце в Эдо становится совершенно беспощадным.       Взбираясь в зенит, оно, кажется, не сходит оттуда до позднего вечера. Прогревает до невыносимого жара улицы, подворотни и каждый закоулок, практически не оставляя места живительной тени. Оно словно желает показать уставшим и измотанным жителям Эдо кусочек ада, в который непременно отправятся их души.       В этом городе нет святых.       Окита прикрывает глаза, лениво гоняя эти мысли в голове. В патрульной машине практически нечем дышать, на улицах ни души, но работу прерывать нельзя. Хмурый Хиджиката за рулём угрюмо смотрит вперёд и медленно катит автомобиль по давно проложенному маршруту. Как будто террористы идиоты и не выучили давным-давно все их передвижения.       Окита насмешливо фыркает, откидываясь на сиденье. Каждый день одно и то же: короткое приветствие утром, пара колких фраз, таких же ядовитых ответов, и молчание. Горькое, густое молчание, которое ни один из них не хочет нарушать. Хиджиката — потому, что до сих пор считает себя виноватым, а Окита… Окита всё понимает. Ничьей вины в гибели сестры нет. Так сложились грёбанные обстоятельства, сыгравшие с ним чертовски злую шутку.       Он всё понимает. Но простить не может. И отпустить — тоже.       — Кондо просил проверить дальний сектор, — хрипловато произносит Хиджиката. Не отпуская руля, умудряется закурить, делая и без того душный воздух совершенно отвратительным. — Есть сведения, что там ошивается новая группировка террористов.       Он не смотрит на Окиту, затягиваясь сигаретой. Они оба знают, что тот его прекрасно слышит. И нарочно игнорирует указания, демонстративно неприязненно помахав ладонью перед лицом.       — Вы бы, господин Хиджиката, курили поменьше, — мозги от жары практически плавятся, и придумать что-то поизящнее не выходит. — В такой жаре лёгкие разлагаются от никотина в два раза быстрее, вы знали?       — Завались, — ровно, без эмоций огрызается Хиджиката. У него тоже нет настроения вести перепалку. Только выполнить работу и вернуться в штаб, под благодатную прохладу вентилятора.       Молчание снова повисает между ними, и Окита не горит желанием его нарушать. Лениво разглядывает проплывающие мимо дома и редких прохожих. Ровно до тех пор, пока машина не сворачивает в северный район, отклоняясь от обычного маршрута.       — Какой, говорите, район просили проверить? — спрашивает небрежно, не поворачиваясь. Ни к чему Хиджикате видеть его взгляд, из сонного разом ставший острым и внимательным.        — Северный, — пожимает плечами тот. Выдыхает облачко сизого дыма. — А…       Окита, не давая договорить, подхватывает с заднего сиденья катану и ловко выпрыгивает из машины прямо на ходу. На возмущённый оклик поворачивается и улыбается глумливо-презрительно:       — Для вас, господин Хиджиката, эта работа слишком сложная. Я сам проверю. А вы поезжайте, — он прищуривается насмешливо. — Твои журнальчики ждут, Тоши.       Не слушая отборной ругани, в два прыжка исчезает за поворотом, напоследок дёрнув уголком губ. Намёк на не слишком мужественную сторону Хиджикаты всегда работает как надо: он бесится и начинает искать объект для вымещения злости. Конечно, он запросто может поехать следом. Но дьявольский заместитель командующего вряд ли знает, где именно нужно искать террористов. А Окита знает. И он совсем не хочет, чтобы их повязали и отдали под суд раньше времени.       Эти отбросы общества ещё нужны ему.       Улицы с каждой минутой становятся всё уже и грязнее, заборы ниже, а домики — уродливее. Северный район недаром считают опасным районом: сюда стекаются те, кому не нашлось места на широких и освещённых проспектах. Те самые преступные элементы, о которых им говорят на каждом собрании личного состава. Те самые, с которыми их призвали бороться и очищать улицы Эдо от зла и порока.       Окита борется. Пожалуй, даже больше, чем все остальные Шинсенгуми, ставя свою жизнь на кон против террористов. Но ещё больше в его действиях не борьбы, а чистой, ничем незапятнанной ненависти, злобы и гнева.       Он один в этом проклятом мире. Единственную надежду, единственный свет его души отняли, растоптали, уничтожили. И Окита не собирается этого прощать. Пусть даже те, кто повинен в смерти Мицубы, давно гниют в земле.       «Они все виновны. Все».       Улочка заканчивается коротким переулком с незаметной дверью в тени. Окита останавливается напротив, брезгливо разглядывая облупившуюся краску и морщась от стойкого запаха тухлятины. Вряд ли Хиджиката добровольно сунется сюда сегодня. Но предупредить идиотов стоит.       Он коротко стучит три раза, потом ещё два — условный знак для тех, кто по ту сторону. Дверь тут же бесшумно открывается, и в темноте блестят внимательные глаза.       — Ты не по расписанию, полицейский, — в голосе отчётливо читается отвращение.       Окита только пожимает плечами. Жаль, с этим парнем ему не доведётся встретиться лицом к лицу в драке. Уж тогда бы он вернул ему всё его презрение сполна.       — У меня дело к вашему главному. Срочные новости, — произносит ровно.       Охранник медлит. У него нет инструкции пропускать надменного Шинсенгуми в неурочное время. Но и тот впервые явился так рано, всегда предпочитая поздний вечер и ночь. Засопев, он отходит в сторону, открывая дорогу.       — Проходи. Но без глупостей. За тобой следят.       Окита фыркает на это совершенно глупое замечание. Следят? Если бы он захотел, давным-давно перерезал бы всех террористов в этом гадюшнике. Пусть скажут спасибо, что они нужны ему.       Знакомыми тесными и сыроватыми коридорами он проходит к маленькому кабинету. Сидящий у двери охранник, здоровенный лысый детина, вскакивает, заслышав шаги, но, увидев Окиту, садится обратно. Ему знаком странный полицейский, да и шеф тому доверяет, несмотря на недовольство многих. Поэтому не останавливает, лишь окинув цепким взглядом. И этот рвётся предупреждать, всё туда же.       Стукнув костяшками в дверь — больше ради приличия, Окита входит внутрь. Почти пустой с дубовым столом у дальней стены, кожаным креслом и старым шкафом кабинет затянут табачным дымом. Однако сидящий не курит, и при появлении Окиты поднимает голову, улыбнувшись ему, как старому знакомому.       — Окита, какая встреча. Нам готовиться к аресту, раз уж ты здесь?       Окита, сделав шаг вперёд, вглядывается в говорящего. Свет в кабинете отвратительный, тусклый, и приходится полагаться на слух, но он, впрочем, не подводит.       — Где Теппей, Кацура?       Тот показательно-виновато разводит руками и откидывается на спинку кресла.       — Господин Теппей оценил мою преданность делу, и решил доверить мне эту важную работу. Но он не предупредил, что ты завсегдатай его заведения, — взгляд Кацуры становится острым, хотя поза так же расслабленна и спокойна. — Мы ещё не начали работать.       — Я знаю, — Окита отрезает резко, не собираясь вести с одним из лидеров Джои светские разговоры. — И раз уж ты за главного, потрудись передать своим людям, что Шинсенгуми хотят прочесать район. Кто-то из ваших засветился. Если не хочешь, чтобы мы устроили облаву, поспеши поговорить со своими идиотами.       Он разворачивается, но застывает, когда в спину ему прилетает смех Кацуры.       — Благодарю покорно, господин полицейский, — в голосе, однако, ни намёка на благодарность: та же острая сталь, что во взгляде. — С вами всегда приятно иметь дело. Завтра в десять мы будем вас ждать. Не опаздывайте.       Кажется, Окита хлопает дверью слишком сильно. И без того не особо радужное настроение портится. Этот придурок насмехается над ним! Кацура, чистоплюй-аристократ, по неведомым причинам подавшийся к террористам. Однажды они воевали на одной стороне, но Окита не считает его ни другом, ни соратником, ни даже сколько-то знакомым, к которому можно отнестись снисходительно. Тот же преступник, который только его милостью до сих пор на свободе… нет, до сих пор жив.       Окита стискивает зубы, рвано выдыхая. Как же хочется сейчас выместить на ком-нибудь злость! Конечно, стоило сделать это там же, в кабинете. Но терять хрупкую иллюзию доверия неразумно, иначе путь на арену будет заказан. А без арены и подпольных боёв без правил, что последние четыре месяца устраивают террористы, Окита точно сойдёт с ума.       Возвращаться в штаб с пустыми руками не годится, поэтому Окита без особого труда ловит в тех же трущобах мелкого воришку. Тот поначалу отбивается, но звериный оскал и блеск стали делают своё дело, и до самой тюрьмы худощавый черноглазый парнишка в лохмотьях вместо одежды не дёргается, обречённо переставляя ноги. Окита же почти не обращает внимания на него, следя лишь за тем, чтобы не вздумал убежать. Ему сейчас не до выполнения долга.       В штабе он передаёт воришку в руки дежурных.       — Капитан, а доку…       — Оформите его сами, — широко зевает Окита. — Мелкий воришка, ничего необычного. Пытался стянуть у девушки кошелёк.       Он разворачивается к выходу, но, вспомнив кое-что, оглядывается.       — Когда вернётся заместитель командующего, передайте ему, чтобы больше не напрягался. В северном районе никого нет, я проверил.       С этими словами он выходит, оставив воришку на попечение дежурных. Пусть разбираются. А ему нужно хоть немного побыть одному, чтобы успокоиться. Срываться на своих в планы Окиты совсем не входит. Поэтому он находит в дальнем углу сада за штабом раскидистое дерево. Скинув форменный китель, расстёгивает рубашку до половины и, поудобнее устроившись в корнях, натягивает на глаза маску для сна. Конечно, дежурство ещё не закончено. Окита готов спорить, что Хиджиката снова будет кричать о том, что капитан нарушает правила и подаёт плохой пример подчинённым. Но Окита предпочитает быть честным.       Поэтому ему плевать.       Хиджиката возвращается под вечер, когда палящая дневная жара сменяется приятным теплом. Окита, так и не сумевший заснуть, не снимает маску с глаз, и хорошо слышит знакомые шаги и раздражённое дыхание. Не видит — чувствует, как над ним вырастает тень. От неё несёт табаком, злостью и, он готов спорить, глубоко запрятанным чувством вины. Но об этом говорить слишком стыдно.       — Какого дьявола? — Окита слышит щелчок зажигалки, и спустя секунду лёгкие опаляет сигаретный дым. — Ты свалил, не вернулся на маршрут…       — Я подумал, что вы достаточно хороши, чтобы справиться без меня.       Окита приподнимает маску и смотрит в глаза Хиджикаты издевательски-насмешливо. Наверное, им обоим надо было поговорить. Нет, не просто поговорить, наорать друг на друга, набить морды, услышать оскорбления и брань, наполненные болью потери. Но они оба с завидным упрямством продолжают делать вид, что всё хорошо. Никто не умирал, ни у кого не болело сердце от невозможной горечи невосполнимой утраты.       Окита никогда не перестанет её любить. Хиджиката… наверное, тоже. Сквозь его молчание слишком сложно пробиться.       Хиджиката возмущённо фыркает, но вместо привычной отповеди молчит. Смотрит на Окиту долгим и чертовски странным взглядом. Так, будто пытается прочесть то, что прячется под оболочкой насмешливого циника и садиста.       У Окиты броня крепкая. Этим его точно не пронять.       — Ты больной придурок, — устало выдыхает Хиджиката неожиданно, на мгновение прикрывая глаза. — В такие места опасно соваться одному. В следующий раз я пойду с тобой.       В эту секунду он как никогда за последние месяцы искренен. Окита видит, как в его глазах мелькают отголоски беспокойства. В заместителе командующего та же боль, засевшая под рёбрами у Окиты. И волнение это… настоящее. Оттого ещё хуже становится на душе.       — Увольте, господин Хиджиката, — Окита упруго поднимается на ноги, подхватывает одежду и оружие. Взгляда не поднимает, предпочитая прятать то, что внезапно может выйти из-под контроля. — Но следующего раза не будет. Вам больше некого спасать.       Он знает, что это больно и несправедливо. Поэтому уходит, ни разу не оглянувшись. Хиджиката всё равно считает его глупым мальчишкой. Пусть так остаётся и дальше. Это удобно, это позволяет им обоим жить так, как они хотят. А боль…       Плевать на неё. Он жил с ней до этого, проживёт и сейчас.       Ночью Окита честно пытается заснуть. Ворочается с боку на бок, зажмуриваясь и стараясь не слушать, как гулко колотится сердце в окружающей тишине. Только когда он остаётся один, когда землю накрывает тьма, его демоны обретают силу и мощь. Заползают под кожу, хватают за руки ледяными пальцами и душат, душат невыносимой тоской по той, кого нет в живых. Говорят, слишком сильная привязанность и любовь способна убить. Наверное, доля правды в этом есть. И Окита, пожалуй, умер бы, если бы это не казалось таким несправедливым.       Умирая, сестра верила, что у него будет лучшая жизнь. Что её любимый младший брат сможет найти правильный путь и счастье, раз у неё не вышло. И Окита не может её подвести.       — Сестра… — шепчет он сухими губами, и покрасневшими глазами бездумно смотрит в темноту. — Сестра…       Усталость берёт своё, и он всё-таки засыпает, но и там не находит покоя. Часто вздрагивает, царапая пальцами постель в поисках оружия. Дремлющий в крови гнев просыпается и гонит его в самое сердце сражения, не понимая, что делает только хуже. Травит ядом и без того израненную душу.       Под утро Окита приходит в себя, уставший и измотанный. Ночь не приносит облегчения, но это ощущение уже привычно. Ничего нового: усталость, боль, гнев. И неизменная роль, которую следует играть до конца, когда бы он ни наступил. Пусть даже сегодня.       На службе Окита так же насмешлив и дерзок. Его вид безупречен, улыбка — белоснежна и до раздражающего невинна. Он дерзит Хиджикате, когда тот в очередной раз делает замечание, послушно склоняет голову перед Кондо, принимая задание. Тот по-отечески треплет его по светлым прядям, широко усмехается и просит быть хорошим мальчиком. Окита уважает Кондо, он не нарушит его покоя. Слишком памятен тот удар в больнице, щека до сих пор будто саднит. Но даже этому прекрасному человеку, за которым Окита — и в огонь, и в воду, и даже в ад — он не позволит лезть себе в душу.       Там нет места ничему, кроме его эмоций и тщательно оберегаемого призрака так рано ушедшей сестры. Хрупкий, едва дотронься — рассыплется тысячей острых мелких осколков, не соберёшь. Поэтому Окита так ревностно охраняет свою тайну. Слишком не хочется позволить разрушить то, что дорого.       Даже если это самое дорогое уничтожает его самого.       Во время патрулирования Окита с любопытством косится на Хиджикату. Вчерашнее поведение не выходит из головы, и он ждёт продолжения, надеясь найти зацепку и нанести ещё пару мелких, но неприятных ударов. Но тот, вопреки ожиданиям, молчит. То ли задет слишком сильно, то ли просто не хочет связываться. Прождав ещё с полчаса, Окита теряет интерес, снова лениво разглядывая разморённый жарой город и унылых людей, спешащих по своим делам.       У них наверняка тоже есть демоны — у каждого свои. Но вряд ли кто-то из них добровольно будет кормить тварей. Давать им шанс на жизнь и свободу.       Это глупо. Но Окита даёт. Иначе слишком страшно столкнуться лицом к лицу с реальностью и принять тот факт, что его жгучая ненависть не имеет никакого смысла. А сам он — действительно тот ещё глупый мальчишка, растерянный и одинокий.       Окита трясёт головой, выкидывая все глупые мысли. Зачем думать о том, что не приносит удовольствия? Лучше предположить, кого он может встретить сегодня на ринге. Не то чтобы там, среди Джои, попадались равные противники, но прикидывать и делать ставки на того или другого — продержится или нет — забавно.       Особенно потому, что никто ещё не продержался.       Вечер подкрадывается издевательски медленно, и порой Оките откровенно хочется выть. Тоже разморённые жарой, террористы не спешат подкидывать проблем Шинсенгуми, и работа кажется уныло-скучной каторгой. Поэтому он развлекается как может: подсыпает немного пороха в сигареты Хиджикате, не забыв при этого гаденько пошутить, отбирает булочку у бледного и голодного Ямазаки, заменив её на лист салата и посоветовав лучше питаться. За такими забавами время кажется не таким растянутым. Особенно когда Хиджиката, потеряв терпение, решает разобраться с наглым капитаном. Окита не теряется и, делая вид, что сбегает от разъярённого заместителя командующего, выскальзывает из штаба и теряется в стремительно подступающих сумерках.       До десяти ещё полтора часа, но всегда есть смысл прийти пораньше. Посмотреть на неуклюжих бойцов Джои на подпольной арене тоже бывает полезно. Проще запомнить их в лицо и в нужный момент, когда всё закончится, бросить за решётку… или убить. Тут уж как пойдёт.       У дверей его встречают жёстким взглядом и привычной порцией презрения. Окита кривит губы, проходя мимо охранника. Странно, что в этот раз вопросов не задаёт. Видимо, в благодарность за предупреждение. Что ж, хотя бы так. Хотя Окита предпочёл бы другую плату.       Узкие коридоры кажутся бесконечными. Молчаливый проводник, выделенный на входе, быстро семенит вперёд. Окита не запоминает его лица — они меняются слишком часто. Даже у террористов есть свои мелкие сошки, разменные монеты в разных операциях. Неизменно в них похожи только взгляды: неприятные, бегающие. Будто сами не знают, выслужиться хотят или нож в спину всадить.       Окита передёргивает плечами и выдыхает, когда впереди появляется выход. Ещё пара шагов, и он оказывается в просторном амфитеатре. Понятия не имеет, сами ли Джои выстроили арену внизу и уходящие к высокому потолку ряды со скамьями для зрителей, или помещение существовало раньше. Но здесь, на подпольной арене, где всё решает только сила и иногда — удача, чувствует себя по-настоящему живым. Даже дышать легче.       Или просто демоны отступают, почуяв свободу и кровь?.. Кто знает. Впрочем, неважно.       Первый бой ещё не начат, но люди понемногу стягиваются. Гул голосов постепенно заполняет всё вокруг. Окита оглядывается: похожие интонации, похожие лица и взгляды. Как они вообще друг друга различают? Или только для него все как под копирку? Он отворачивается и, тенью скользнув вдоль стены, находит место в дальнем тёмном углу. Его время начинается позже, почти в самом конце. Сейчас же лучше держаться подальше от остальных. Для их же спокойствия.       Его одиночество нарушают до раздражающего быстро. Кацура со своим неизменным напарником Элизабет возникает словно из ниоткуда. Бесцеремонно плюхается рядом, восторженным взглядом обводя заполненное помещение.       — Никогда не думал, что мне понравится такой вид спорта, — делится вполне искренне, не обращая внимания на выразительный взгляд невольного собеседника. — Так интересно!       — Поучаствуй сам, — пока ровно предлагает Окита. — Хочешь спарринг со мной?       Кацура смеётся, и в его смехе, кажется, сплетается восхищение и снисхождение разом. Будто они ни разу не сходились в сражении, и он уверен — молодой капитан ему не соперник.       — Спасибо за предложение, Окита, — говорит он, продолжая улыбаться. — Но я слишком стар для этого.       Окита только улыбается уголками губ и осторожно отодвигается дальше в тень. Конечно, заманчиво — потягаться с одним из лидеров Джои. Кацура достаточно силён и умён, чтобы быть достойным противником. Но такие, как он, для Окиты скучны. Нет в них искры, жара дикого пламени и не менее дикой жажды крови.       Только с таким противником интересно. Только с таким противником хочется встать, даже когда переломаны все кости. Тело и душа сами просят, кричат, требуют — ещё огня, ещё!       Всё остальное не в счёт. Блёклое, тусклое, неживое. С таким нельзя по-настоящему проснуться, только сбросить давящую тяжесть. Ни больше, ни меньше.       Кацура будто и не замечает, что его собеседник молчит. Переглянувшись с Элизабет, он хитро усмехается и поворачивается в сторону Окиты.       — Но, думаю, сегодня ты будешь доволен. Мы пригласили специального гостя.       Окита знает, что от него ждут этого, но всё равно поднимает голову.       — Очередной хилый Джои? У вас вроде и своих хватает.       Кацура, довольный вниманием, широко и загадочно ухмыляется.       — Вот увидишь, тебе понравится.       Понравится. Как же. Не за этим он сюда ходит, совсем не за этим.       На арене появляется ведущий в серых одеждах и начинает громко общаться с толпой, стараясь её завести. Окита этого не понимает: здесь не бокс, куда приходят, чтобы поглазеть не столько на бой, сколько на полуголых красоток. Подпольная арена боёв без правил — территория силы и умений. И лишние разговоры неуместны и даже глупы.       Наконец, убедившись, что зрители достаточно заинтересованы, ведущий объявляет первую пару бойцов. Окита остаётся совершенно спокоен: с ними он уже встречался. Первый, плечистый крепыш, провалялся в больнице два месяца после их боя, второй, ростом повыше — полтора. Окита не собирался их калечить, но он не виноват в том, что кости ломаются так легко. Нужно уметь защищаться, если напасть и одержать верх не выходит.       Он почти не наблюдает за боем, заранее зная, кто одержит верх. Перестав обращать внимание на Кацуру, цепко оглядывает зал в поисках человека, о котором тот говорил. Инстинкты упорно шепчут о том, что чёртов аристократ что-то задумал. И Окита мог бы надавить, вызнать правду, но силы тратить не хочется. Поэтому он не трогается с места, терпеливо ожидая. Когда наступит его очередь, всё расставится по местам само собой.       — Эй, Окита, ты же вроде послушный мальчик. Что ты здесь забыл?       Между ним и Кацурой бесцеремонно плюхается на сиденье довольный мастер из Йородзуя. Окита щурится: теперь всё понятно. Вот кого террорист притащил, чтобы поставить его противником. Но зачем? Окита исправно платит деньги за участие, почти не нарушает правил и покрывает их. Зачем нужно было сообщать посторонним?       — Вы, похоже, проигрались в пачинко подчистую, раз оказались здесь, мастер, — он склоняет голову набок, но смотрит на Кацуру холодно и цепко.       — Моя одежда при мне, значит, мне везёт, — ухмыляется Гинтоки в ответ, обхватывая плечи Окиты и сильно их сжимая. — Но я правда не думал тебя здесь увидеть. Какого дьявола, малыш?       Он ласково треплет его по волосам, а Оките больше всего хочется стряхнуть его руки. В памяти остро вспыхивают воспоминания о последних днях жизни сестры и том, как Саката поддерживал её и обещал быть рядом с братом. Только вот сам Окита о такой поддержке не просил. Злость, вспыхнув, уже не угасает, но пока ей рано давать выход.       — Мне скучно, как и вам, мастер, — он терпеливо остаётся на месте. — Хотите развлечься? Можем сразиться.       Он ожидает честного ответа, но Гинтоки отстраняется и поворачивается к Кацуре.       — Ты обещал, что будет интересно, — в его голосе скучающие нотки. — А здесь натуральная песочница, в которой избивают детей. Ты, Зура, лжец.       — Я не Зура, я Кацура! — привычно поправляет тот и наставительно поднимает палец. — Терпение, друг мой. Скоро всё будет.       Окита смотрит на них и понимает, что его одного здесь держат за идиота. Пальцы смыкаются на рукояти катаны машинально, но он не двигается. Причинять вред мастеру не хочется. Пусть даже он, как и Хиджиката, безумно раздражает, Окита понимает, что тогда Гинтоки помогал ему. Помогал искренне и бескорыстно, желая поддержать. И хочется ненавидеть его за то, что вообще вмешался, но вместо ненависти благодарность.       Без него сестре было бы совсем тошно в больнице.       Окита медленно и тихо выдыхает, беря эмоции под контроль. Рано, чертовски рано. Ещё как минимум три боя, и теперь он следит за ними, делая вид, что заинтересован. На самом деле только один молодой террорист, похожий на него, привлекает внимание: невероятно спокоен и в движениях точен и скуп. Во всех остальных Окита не видит ни искры, ни желания убивать. Вот что на самом деле двигает любого бойца.       Если нет серьёзности, никогда не победить.       Первый бой — победителем выходит светловолосый террорист. Окита не спускает с него глаз, чувствуя, как внутри просыпается слабое пока любопытство. Не факт, что тот сможет стать ему достойным соперником, но что-то интересное из их боя может получиться. Однако выводы делать пока не спешит. Впереди ещё один раунд с другим бойцом, и никто не знает, чем он закончится.       Третий бой заканчивается, и Окита невольно улыбается. Поднимается и, потянувшись, спокойно проходит мимо замерших Гинтоки и Кацуры к лестнице, ведущей вниз. Первая часть представления окончена, пора и ему на сцену.        — Эй, Окита…       Он не оборачивается. Совершенно не желает знать, что хотел сказать ему мастер из Йородзуя. Пальцы сжимаются на рукояти катаны, а губы растягиваются в хищной ухмылке. Жаль, оружие использовать нельзя, только рукопашные схватки. Но и тут можно славно повеселиться.       Окита спускается на арену под одобрительный гул толпы. Его провожают взглядами: восхищёнными, презрительными, испуганными. Он чуть заметно кривится — могли бы уже привыкнуть к присутствию «проклятого Шинсенгуми». Впрочем, для него это значение не имеет. Он видит только взгляд спокойных карих глаз противника и не может сдержать рвущуюся наружу радость. Неправильную, но такую сладкую, так желанно отравляющую кровь.       «Ты. Сегодня ты станешь тем, кто ответит за смерть моей сестры».       Ведущий, бегло осмотрев его, уже привычно делает замечание:        — Вам следует переодеться.       Окита отрицательно качает головой. Молча сбрасывает китель, жилетку, рукава белой рубашки закатывает до локтя. Сверху на одежду аккуратно кладёт оружие: стоило оставить его наверху, но когда верный меч рядом, как-то спокойнее. Выпрямляется и мило, ласково улыбается ведущему.        — Давайте начнём, — смотрит на мужчину, и тот невольно отступает. Мало кто может пугать абсолютно пустым взглядом при почти ангельской внешности.       Ведущий отворачивается и снова обращается к толпе. Окита не слушает: множество голосов для него превращаются почти в ничто, так, посторонний немного раздражающий шум. Он сжимает и разжимает пальцы, чувствуя, как снова стекаются к нему демоны его мрака, боли и тоски. Они чувствуют добычу, чувствуют кровь и хотят насытиться. А Окита хочет дать им желаемое в обмен на одну спокойную ночь.       Не избавиться от кошмара. Просто выспаться.       Речь ведущего заканчивается, и Окита мягко ступает вперёд. Не сводит глаз с противника, который будто его отражение в зеркале — только живее и ярче. В карих глазах сверкают искры, а на спокойном лице лёгкая полуулыбка. Точно террорист наверняка знает, чем всё кончится.       Окита тоже знает. И он уверен — это будет совсем другой исход.       Едва звучит гонг, Окита срывается с места. Добраться до соперника и занести руку для обманного удара — считанные секунды. Но в последний момент инстинкт резко бьёт по нервам, и он уворачивается. Падает, перевернувшись, и тут же вскакивает на ноги, не понимая, что случилось. Его тревоге вторит сорвавшаяся толпа, и Окита готов отступить, чтобы в следующее мгновение напасть…        — Привет, мистер садист. Давно не виделись.       Окита шипит проклятье. Чёртов Кацура с его многозначительными намёками, чёртов мастер Йородзуя, пришедший позабавиться. Мог догадаться, что именно приготовили эти двое, мог понять! А теперь приходится смотреть в нахально улыбающееся лицо китайской девчонки и лихорадочно искать достойный ответ.       Только этой девчонке всегда удаётся застать его врасплох, будь она трижды проклята!        — Надо же, — он выпрямляется и насмешливо смотрит на неё. — Я думал, сюда не пускают детей.       Вопреки ожиданиям, Кагура не скалится и не бросается с кулаками. Оттаскивает оглушённого террориста подальше и наставляет зонт прямо в грудь Окиты.        — Здесь вообще вход свободный. Особенно идиотам с поехавшей крышей.       Окита стискивает зубы. Кожей чувствует прилипчивое внимание и различает в нестройном гуле зрителей отдельные фразы — но никто не спешит вмешаться. Ни ведущий, скрывшийся с арены, ни охрана, грамотно разбросанная по трибунам. Всё идёт так ровно и гладко, словно задумывалось изначально. Простой и до жути раздражающий сценарий.       Наверное, стоило потребовать объяснений. Или просто уйти. Но демоны за плечами Окиты голодны и нетерпеливы. Им нет дела до того, чьей кровью наслаждаться и от чьих страданий подпитывать горящую в его сердце ненависть. Окита не хочет иметь ничего общего с девчонкой. Но раз она пришла сама, сама вышла на эту арену… что ж, пусть расплачивается за последствия.       Окита резко срывается с места. Расстояние в два прыжка кажется ничем. Он успевает дико ухмыльнуться и сделать замах — но удар снова проходит мимо. На резкий разворот уходит пара лишних секунд, и только чудом он спасается от мощного удара сверху. Кагура не боится использовать силу Ято, бьёт от души, зная, что от таких ударов ломаются кости. Окита падает на песок — тот нисколько падения не смягчает, но боль в плече не играет важной роли.       Окита чувствует, как в мёртвом взгляде зажигается поистине адский огонь. Он не хотел драться с китайской девчонкой, но теперь единственное желание — достать её. Стереть улыбку с милого личика и услышать, как она просит пощады.        — Что? — она замечает его внимание и покрепче перехватывает рукоять зонта. — Хочешь попроситься домой, к мамочке?       Окита время на разговоры не тратит. Снова бросается вперёд, но теперь куда умнее. Обманывает и уворачивается, не давая застать себя врасплох. Удары, подсечки, перекаты — тело реагирует на ответные выпады даже раньше, чем он успевает подумать. И когда кулак впервые впечатывается в щёку Кагуры, Окита чувствует, как внутри всё ликует, а демоны позади почти воют от удовольствия.       Ещё, ещё крови! Ещё больше ненависти! Она, она одна виновата в смерти сестры!       Кагура отлетает к противоположной стене арены. Глухо охнув, ударяется спиной и падает, но почти тут же встаёт. Утирает кровь со щеки, ещё больше её размазывая, и ухмыляется.        — Думаешь, это меня остановит?       Никто не решается сказать Кагуре, что бой должен быть рукопашным. Оружие в её руках — громоздкое для хрупкой девочки — кажется совсем лёгким. Окита уходит от точных, резких и тяжёлых ударов по корпусу и ногам. Она надеется сбить его, чтобы было проще одержать победу. Окита ухмыляется, но почти тут же задыхается от удара сапогом в грудь: Кагура на мгновение оказывается в воздухе. Бетонная стена принимает его со всем возможным радушием. Он едва удерживается на ногах и кашляет кровью. Мир на несколько мгновений становится мутным, но Окита не позволяет себе расслабиться. Стискивает рубашку на груди, отрывая пару пуговиц.       Чёртова девка. Чёртовы ублюдки, будьте вы все прокляты!..       Кагура вскидывает зонт на плечо, словно больше сражаться не собирается.        — Хватит, — говорит издевательски спокойно и снова улыбается. — Тебе здесь не место, мистер садист.       Она открывает рот, собираясь добавить что-то ещё, но Окита ей не даёт.       — Не тебе, соплячка, решать, где моё место. Ни тебе, ни мастеру, ни кому-то ещё. Только я распоряжаюсь своей судьбой. Только я.       Ярость и гнев разгораются моментально. Минутная передышка даёт возможность дышать легче, и теперь Окита не намерен ошибаться. Только удары в цель: уронить на землю точной подсечкой, вовремя увернуться от замаха, перехватить руку в запястье и вывернуть до боли. Кагура шипит и дёргается.        — Зря дёргаешься. Ты сама явилась сюда. И ты знала, кто из нас двоих сильней.       Кагура послушно замирает и смотрит ему в глаза. Окита ждёт, что там будет насмешка, вызов, но видит лишь смирение в невероятно ярких голубых глазах. Даже напряженное запястье девчонки в его хватке слабеет. Она перестаёт сопротивляться, признавая его победу.       Этого мгновения, этого взгляда хватает, чтобы его отвлечь.       От удара коленом между ног у Окиты темнеет в глазах. Он на несколько секунд почти выпадает из реальности, и этого достаточно, чтобы оказаться поверженным. Когда он открывает глаза, девчонка уже сидит сверху, железной хваткой держа его руку, а к горлу приставив кончик зонта. Заметив, что он очнулся, склоняется ниже. Окита видит в её глазах странные искры.        — Теперь ты видишь, кто сильнее, — без тени насмешки произносит она, но ему кажется — издевательски шипит. Он дёргается, и она сдавливает руку сильнее. — Я могу убить тебя, придурок.        — Так давай, убей, — выплёвывает он ей в лицо вместе с кровью: удар по груди не проходит бесследно. — Ты ведь за этим сюда пришла, разве нет? Давай! Они все ждут крови!       Окита уверен: ей хватит пары секунд, чтобы это сделать. Просто прострелить к чертям собачьим его голову и сказать, что это была самооборона. Никто из сидящих на трибунах жадных до кровавых зрелищ зевак не выдаст её. От ощущения глупости неминуемой смерти он почти воет вместе с голодными демонами. Не так всё должно быть, не так!       Всё идёт совсем не по плану. Кагура отшвыривает зонт и с размаху бьёт его по лицу. В наступившей следом за ударом звенящей тишине Окита отчётливо слышит её тяжёлое дыхание. Или это у него в ушах так шумит?..        — Ты идиот! — звонко, точно второй оплеухой, припечатывает она. — Думаешь, никто не знал, чем ты здесь занимаешься?Хиджиката прислал нас сюда! Сказал, что ты всё ищешь виноватых в смерти сестры!       Окита резко поворачивает голову, впившись взглядом в её лицо. Кацура, чтоб его черти сожрали! Сдал его с потрохами своему извечному врагу, а тот вызвал Йородзуя. Да чтоб их всех черти сожрали!        — Что ж он сам не пришёл? — рычит он, снова дёрнувшись. — Прислал вместо себя глупую девчонку!       Кагура без лишних слов бьёт его снова и смотрит прямо, словно хочет видеть не оскаленное лицо, а уставшую, израненную душу.        — Я прекрасно понимаю твою боль, придурок, — уже тише, но всё так же отчётливо говорит она. — И по праву могу убивать всех подряд. Я же Ято, я должна жить на поле боя и купаться в крови.       Она всё ещё не разжимает его руки, но больше Окита не пытается вырваться. Не отводит взгляда, чувствуя, как перехватывает что-то глубоко внутри и сжимается. До боли, до злых, постыдных слёз, до ощущения собственной беспомощности и одиночества. Кагура похожа на него. Слишком сильно, чтобы это отрицать. Но даже имея в руках невероятную силу, не убивает. Не гонится за жертвами, сгорая от мучительной жажды.        — Я знаю, тебе больно, — продолжает она ещё тише, так, чтобы теперь сказанное мог слышать только Окита. Наклоняется ближе, глядя в глаза. — Но эти люди не виноваты в смерти твоей сестры. Те, кто повинен, уже мертвы. Тебе больше не нужно мстить. Позволь её душе обрести покой.       Она делает паузу и едва слышным шёпотом, почти в его плотно сжатые губы выдыхает:        — Прости себя. Ты не виноват.       Окита не замечает, как Кагура отпускает его руку. Кажется, проходит целая бесконечность, прежде чем он осознаёт, что для жизни неплохо бы и дышать. Впрочем, после вдоха тут же начинает кашлять, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Чёртова девчонка всё-таки добралась до его души. Тронула то, что так давно и долго болело. Но вместе с тем не признать он не мог — стало легче. После слов Кагуры демоны, тянувшие его назад, в чёрное беспросветное прошлое, в ненависть и тьму, истошно воя, отступают, а после и вовсе тают. Остаётся только рана внутри.        — Что ты наделала, дура, — тихо бормочет он, прикрывая глаза. Только сейчас ощущает, как сильно он устал.       Кагура, как ни в чём ни бывало, пожимает плечами.        — Возвращаю долг, мистер садист.       Она встаёт, отряхивает платье и, подобрав зонт, делает пару шагов к выходу, но разворачивается и возвращается. Протягивает ему узкую ладошку.        — Вставай. Это место не подходит для того, чтобы плакать. Я знаю другое.       Окита кривится. Он вообще не ожидал, что этот проклятый поединок закончится так. Хочется послать всё к чёрту и скрыться, в одиночестве повыть на луну и разбить в кровь костяшки о какую-нибудь стену. Но вместо этого он принимает её руку и встаёт. Забирает вещи и уходит за ней под неумолкающий гул толпы.       С приходом лета в Эдо Окита уверен, что до осени просто не доживёт. Пустит себе пулю в лоб на очередном рассвете, когда бессонная ночь окончательно лишит его сил бороться. Но сейчас он понимает — ошибся.       Кагура даёт ему шанс на жизнь. На новую попытку построить ту жизнь, какую видела для него сестра.       Окита не готов его упускать.